Веретенников с любопытством смотрел на уссурийскую деревню Кедровку. Здесь было всё не так, как в Сибири, Тут даже улицы в том виде, как это бывает в сибирских сёлах, не существовало. Фанзы и избы разбросались на холме и по его скатам и дальше, по низине. Там и сям среди кустарников виднелись серые крыши, деревянные трубы. Редко белели украинские хатки — с синими наличниками окон, аккуратные, чистенькие, словно сошедшие с картинки. Почти всё свободное пространство вокруг жилищ занимали огороды. Колья, оплетённые колючей проволокой, тальниковые плетни, горшки на кольях, тропинки меж огородами… "Землю ценят, — думал Веретенников, осматриваясь, — каждый клочок ухожен".
Они заехали на ночёвку к корейцу. Привёл их сюда Клим Попов. Фанза корейца стояла окнами внутрь двора, а глухой стеной на улицу. От дороги её отделял косой плетень; ворот не было. Демьян Лопатин заехал прямо с улицы в тесный двор. Навстречу путникам вышел пожилой кореец, одетый по-русски — в рубахе и пиджаке, в солдатских сапогах. На голове у него была старая армейская фуражка.
— А, Николай, здравствуй! — сказал, выходя вперёд, Клим Попов.
Кореец улыбался, протягивал всем по очереди руку.
Егор Веретенников с удовольствием помог распрячь кобылёнку. Похозяйничал в чужом дворе. Убрал с дороги арбу, прислонив задком к стене стайки. Поинтересовался сохой. Деревянная, с рогульками, похожа на старинные русские сохи, но вместо лемеха у неё железный распашник. Егор подошёл, взял соху за гладкие, обтёртые до блеска рогульки, приподнял… Из фанзы вышла кореянка, что-то крикнула и засмеялась.
— Это она говорит: "Узнаю пахаря. Видать, по сохе скучаешь?" — сказал Клим Попов.
Егору это понравилось, и он помог хозяйке растопить печку, сложенную здесь же во дворе, глиняную, с высокой трубой.
Его только удивило, что кореянка закурила от уголька маленькую, длинную трубочку.
"Хозяйство не хуже наших, — думал Егор. — Только почто же у них печки на улице, а бабы трубки курят?"
Заинтересовало его и жильё корейцев, в которое нужно было входить, сняв обувь. Это вызвало немало смеха. Сибиряки стеснялись разуваться. А ночевать во дворе было ещё холодно. Так и пришлось, как мальчишкам, входить в корейскую избу босиком, поджимая ноги…
Хотя на дворе было ещё светло, в фанзе стоял уже полумрак. Решётчатые окна, оклеенные промасленной бумагой, не давали много света. Низкий потолок, тёмные стены, казавшиеся закопчёнными. Через весь потолок, подпирая его, шла широкая деревянная балка — матица. Там виднелись заткнутые между нею и досками потолка пучки каких-то трав. В правом, дальнем углу болтался пересовец — гладкая палка, подвешенная к потолку за верёвочки. На пересовце висела одежда. Веретенников подумал, что и у него в избе у кровати есть такой же пересовец, и это, как и соха во дворе, за которую он только что держался, словно примиряло его с тем, что он находится здесь. Когда же он увидел жилистые, узловатые руки корейца — грубые руки пахаря, он мысленно обобщил, что "мужики, наверно, везде одинаковы". Затем внимание его привлекла печка. Она занимала немного места в фанзе и была такой низкой и длинной, будто обычную русскую печь положили на пол горизонтально, да так и оставили, забыли поднять. Жестяная заслонка закрывала зев печки.
— Давайте-ка ужинать у кого что есть, — сказал Клим Попов сибирякам.
Хозяйка зажгла керосиновую лампу. Задрожал жёлтый язычок огня, темнота сгустилась в углах. Хозяин выдвинул из-за печки низенький столик, подумал, посмотрел и приставил ещё один.
Сибирякам приходилось на поле есть прямо на земле, разостлав мешковину. Там все располагались кто как мог — лёжа или полулёжа, согнув ноги или опираясь на локоть. Здесь же, в этой непривычной для них избе, требовалось соблюдать какой-то неизвестный ещё им порядок, и поэтому, прежде чем за столики усесться, они выжидательно посматривали на хозяина.
Хлеб у всех был свой, купленный в ларьке на лесобирже. Когда все тесно уселись за столиками, женщина принесла и поставила таз с квашеным белым салатом и подсунула тарелочки с какой-то бурой массой, похожей на повидло, только более жидкой.
— Ага, соя, хорошо. Поужинаем, — сказал Клим Попов, потирая руки.
— Эх, теперь бы, паря, по маленькой! — проговорил Демьян.
— Хозяин, а вилок у вас нету? — спросил Никита.
— Да, Миша, принеси-ка, — повернулся к подростку корейцу Клим Попов. — А ты чего, хозяин? Подвигайся за компанию.
— Сами-то с нами, — молвил Тереха.
Кореец подсел к столику.
— Сами кушай, — сказал он, — твоя на дороге, надо есть многи…
Подросток принёс вилки и палочки. Хозяин ловко взял пальцами две палочки, захватил ими порцию салата и положил на тарелочку. Проголодавшимся путникам этот салат, сдобренный острой приправой сои, показался на редкость вкусным. Они живо уплели всё, что было в тазу. На столиках появился чугун с кипятком. Обжигаясь и дуя, они пили чай, наливая его в кружки поварёшкой.
Влас то и дело подвигал к чугуну свою кружку. Он вспотел и расстегнул ворот рубахи. Аккуратными глотками пил чай Клим Попов и расспрашивал хозяина о новостях.
Трудно справляясь с русским языком, кореец сказал, что сегодня в деревне будет собрание. Приехала Нина Пак.
— Сестра ему, — объяснил Попов, указывая на хозяина. — В райкоме работает…
После ужина Клим Попов решил пойти на собрание. Веретенников взглянул на Тереху:
— Сходить, что ли?
— Не находился ещё, — неодобрительно заметил Тереха.
— Эх, брат ты мой, ягодка-малинка! — воскликнул Никита. — Чего не посмотреть, какие здесь собрания? Айда!
— А я, паря, никогда от компании не отставал, — сказал Демьян.
Тереха укладывался на широком кане[1], где уже мирно расположился Влас.
Корейцы и русские сидели вперемежку на скамьях и вдоль стен. На столе горела десятилинейная яркая лампа. За столом было трое: Илья Максимович Деревцов, рыжеволосый, с крупным бритым лицом, — он председательствовал; рядом с ним сидел усатый, сухощавый Денис Толстоногое; по другую сторону от Деревцова был молодой кореец. Чуть поодаль от стола смотрел на собравшихся и чему-то иногда улыбался Семён Тишков — кудлатый парень в короткой кожаной куртке. В ту минуту, когда Егор, Никита, Клим и Лопатин с хозяином корейцем пришли на собрание и, стараясь не шуметь, кое-как расселись по углам, все, кто здесь был, слушали Нину Пак. Она очень горячо говорила, почти не делая пауз, на своём языке. Иногда среди потока гортанных слов она произносила отдельно две-три фразы звонко, резко, и это выдавало страстную напряжённость её речи. Невысокая тонкая фигурка, маленькие руки, делающие скупой жест, красивая голова с гладко причёсанными чёрными, как смоль, волосами и лицо — удлинённое, нежное, матовобледное, с мягкими линиями подбородка и шеи… "Культурная, наверно учительница", — думал Егор, слушая женщину.
Нина Пак с радостью взялась выполнить поручение Клюшниковой — провести это собрание в Кедровке. С самого начала, когда возникла нелепая, на её взгляд, затея организации здесь колхоза-гиганта, она не могла равнодушно думать о том, как это можно соединить несоединимое. Уж она-то хорошо знала особенности корейского земледелия. Её брат всю жизнь крестьянствовал — и у себя на родине, и здесь, на русском Дальнем Востоке. Они были детьми крестьянина. Нина жестоко раскаивалась, что она поддалась нажиму Марченко и, вопреки убеждению, проголосовала за неправильное решение. Клюшникова мудро поступила, отправив Нину Пак в Кедровку. "Именно я должна здесь быть, чтобы сказать о своей ошибке и исправить её". И она сказала сейчас своим соотечественникам также и о себе. Сказала, что, как член райкома, она отвечает и за гигант и за нелепую идею объединения русских и корейских колхозов… Надо укреплять русский и корейский колхозы в Кедровке, но пусть они работают отдельно. Надо вовлечь в колхоз всю корейскую бедноту и середняков.
Нина Пак кончила говорить. Голос её умолк, словно сорвался. Люди на полу и на скамьях задвигались, закашляли. Поднялся молодой кореец и кратко перевёл её речь.
"Ишь-ты, — подумал с какой-то теплотой Егор Веретенников, — ошибалась, значит, а теперь у народа прощения просит! Обычай, что ли, у них такой? Вот бы послушал наш Гришка! Глядишь, помягчел бы Сапожков…"
— Дозвольте! — крикнул от порога плешивый крестьянин в дублёном полушубке, когда переводчик сел. Это был Иван Спиридонович — кедровский бедняк и красный партизан.
— А-а, это ты! — сказал ведущий собрание Тишков. — Ну, давай.
— Не признал? — усмехнулся Иван Спиридонович. — А я хочу правду сказать, может она тебе и не поглянется. Ты в райкоме сидел, товарищ Тишков, и вон она тоже сидела, товарищ Пак. Я ведь вас обоих давно знаю. Её-то помню совсем молоденькой девчонкой. Ты уж меня извиняй, товарищ Пак…
— Пожалуйста, — улыбаясь, сказала кореянка.
— А товарища Тишкова, конечно, знаю помене… — Иван Спиридонович сделал паузу.
— Небось ты и родню ещё начнёшь разбирать! — насмешливо крикнул ему из-за стола Деревцов. — Говори по существу.
— Что ж, родня, она тоже дело хорошее. А я покуда про знакомых, — невозмутимо ответил Иван Спиридонович. — Вот про товарища Тишкова…
Семён Тишков сидел напряжённый: он не знал, куда повернёт этот задиристый и беспокойный старик, и на всякий случай приготовился ему отвечать.
— Товарищ Тишков — человек тоже нам давно известный, — продолжал Иван Спиридонович. — Вот я теперь и интересуюсь спросить: чего же они оба в райкоме сидели и куда они глядели? И товарищ Пак и товарищ Тишков? Имею я такое полное право спросить или не имею?
— Имеешь, Иван Спиридонович, — серьёзно сказала Нина Пак.
Тишков промолчал.
— То-то! Значит, имею, — удовлетворённо проговорил Иван Спиридонович. — Ведь подумать только, — покачал он головой, — какую штуку выдумали, этот самый гигант. Как мозгов-то на это хватило? Да разве ж не видно, как мы тут все живём? Вот, к примеру, украинцы. Они всё больше на быках робят. Едет на быке по степи, дремлет. Со стороны смотреть — одна скука. А ему ничего! А уж нашим уссурийским казакам на быках ездить нет возможности. У казака — чтоб всё быстро! Запряг кобылёнку, плётку в руки — и пошёл! Знай нахлёстывай! Может, кобылёнке-то на неделе сто лет, а уж летит, паря, зараза — не хуже томского рысака! Земля трясётся…
На скамьях и у порога вспыхнул смех. Егор Веретенников смотрел на Ивана Спиридоновича и сравнивал его со своим односельчанином Кузьмой Пряхиным. "Может, и он вот так же теперь начальству врезает?!"
— И что же теперь получается? — продолжал Иван Спиридонович. — Наш казак на коне, украинец на быке, а кореец на корове — все они будут одно поле засевать? Да чем засевать-то? Чумизой или пшеницей? Как тут нам Стукалов сморозил один раз на собрании про этот самый гигант, я сразу Дениса Толстоногова за бок, Илью Деревцова. "Поезжайте, говорю, ребята, в райком, к Трухину. Трухин — мужик с понятием. Узнайте у него, чего эта балаболка Стукалов мелет". Было это, Денис?
— Ну, было, — отозвался Толстоногов. — Да мы сами хотели ехать, без тебя.
— Ладно, — взмахнул рукой Иван Спиридонович. — Как ни поехали, а приезжают обратно и говорят, что видели Трухина, он ничего не знает. Неизвестно, что потом было, а только и Стукалова в Иман попросили. Вот возвернулся Стукалов из Имана и сейчас меня, грешного, вызывают в сельсовет. Там они оба сидели, — показал Иван Спиридонович на Деревцова и Толстоногова. — Стукалов их попросил оттуда выйти, а меня оставил. Сейчас дверь на крючок, свою пушку на стол — и ко мне: "Ты что народ мутишь? Ты знаешь, что за это бывает? Тебя кто научил? Трухин? Говори!" Хотел я эту пушку схватить и его на месте пристукнуть, да себя жалко стало. Неужели самому погибать из-за такой… — Иван Спиридонович поперхнулся. — Эх, чуть одно словечко не вырвалось! — проговорил он виновато. — Короче сказать, я ему говорю: "Ты мне не грози, меня господин поручик Шитов ещё в восемнадцатом году расстрелять хотел, как совдепщика. А прошлой осенью мы Шитова споймали как диверсанта, он у Силки Сметанина по крыше ползал!"
— Стукалов уже не работает в райкоме! — поднялся со своего места Тишков. — А ты, Иван Спиридонович, напрасно это дело вспоминаешь, — сказал он. — Надо сейчас говорить о том, что дальше делать будем.
— А что же тут говорить? — словно бы удивился старик. — Как начались у нас в Кедровке колхозы, я первый был. А потом вышел! С этим самым гигантом — не хотел! А сейчас обратно приняли. Вот и весь мой сказ.
Слушая старого партизана, Веретенников думал, что и его вот так же обижали в Крутихе. И это большое зло. У людей подрывается вера в советскую власть… А ведь она тут ни при чём. Такие вот Стукаловы виноваты. "Тут хотели русских и корейцев соединить, гигант сделать, а у нас Гришка Сапожков людям житья не давал, загонял в колхозы, а это дело добровольное. Ишь как тут этих загибщиков честят! Небось и Гришке нашему дадут теперь укорот".
— Партия никому не позволит нарушать добровольность вступления в колхозы, чинить обиды и несправедливости трудовым крестьянам, — говорил Тишков.
"Партия", — думал Веретенников. Значит, есть сила, которая могла бы его защитить. А он-то оказался здесь, вдали от дома! Весна наступает, надо пахать и сеять, а он тащится неизвестно куда! И та самая тоска, которая мучила его всю дорогу, как только они вышли из Имана, сильнейшая, злая тоска с необыкновенной, коварной мощью захватила Веретенникова. Если верно выражение о тоске смертной, когда "хоть караул кричи", то Егор испытал за короткие минуты именно такое состояние. С трудом он досидел до конца собрания.
Вышел на улицу, увидел над собой звёзды, такие же яркие в синем весеннем небе, как над Крутихой. И так захотелось ему очутиться сейчас в балагане у долгого оврага, и смотреть на эти звёзды сквозь его худую крышу, и слушать, как хрупают кони овёс, как дышит рядом крепко умаявшийся его помощник — сынишка Васька…
"И зачем я здесь? И чего на свете делается? И что с нами, такими, как я, будет?"
И вдруг новая мысль словно несколько отрезвила его. Она пришла ему впервые уже на собрании. Это о партии, которая в обиду не даст… Она за народ… Мысль была ещё неясная, как ранний рассвет, который сейчас наступал. Он ещё даже не потеснил темноту. Ночь ещё властвовала над землёй, звёзды ещё были ярки. Но уже узкая, чуть заметная полоска прорезалась по-над самой тайгой… Вот так и эта мысль давала надежду на лучшее…