В эту ночь в корейской фанзе Егору Веретенникову снилось, будто пропахивает он в степи маленький загончик. Пашет и глазам своим не верит: пашня делается всё шире да шире. "Вот так оказия", — думает Егор. Глядь, а перед ним уже не его узкая полоска, а широкое поле распаханное. "Эка, — думает Егор, — сколько я нынче сробил, просто удивительно. Как в сказке".
Тут откуда ни возьмись сосед — Ефим Полозков. Идёт прямо на Егорово распаханное поле с лукошком, по всему видать, что собирается сеять. "Куда ж ты идёшь? — говорит ему во сне Егор. — Не видишь, что ли, моя это пашня, я вспахал". — "Ну, ты вспахал, а я посею". — "Да как же так?" — "А так. Не знаешь разве, что теперь мы все вместе?" Обида взяла Егора. "Ну и непутёвый же ты человек, Ефимка, — заругался он. — Пошто ты на чужую пашню лезешь! Своей, что ли, нету? Да сколь наша Кру-тиха на свете стоит, ещё не бывало такого, чтобы без спросу на чужое лезти". — "Брось, — говорит Ефим, — послушай сперва, что Гришка поясняет". — "Не хочу я никого слушать, прочь с моей пашни!" А Ефим только ухмыляется.
Не вытерпел Егор, вытянул Ефима сошным бичом. Бросил тот лукошко и накинулся. Мужик здоровый. Веретенникову с ним совладать трудно. Сжав зубы, бьёт Егор, норовит Ефима по лицу ударить, но что-то всё мимо да мимо! И чем больше промахивается, тем пуще ярится. Кричит: "Да я из тебя, подлый ты человек, блин сделаю!" — "Не сделаешь, — пыхтит Ефим. — Посмотри сперва, как люди над тобой смеются".
Выпустил Егор из рук Ефимову бороду и видит, будто на всём его поле мужики с лукошками. Сеют. Сеют, что ты будешь делать! Чуть не заплакал с досады Егор, но тут окружили его односельчане. Смотрят, как на диво какое, и смеются. А Никита Шестов ("Почему Никита-то здесь, ведь мы же с ним в Имане, на Дальнем Востоке", — думает во сне Егор), тот прямо надрывается хохочет. "Эх ты, неблагодарный! — кричит ему Егор. — Как это ты добро-то позабываешь? Забыл, как я тебя весной мучкой-то выручил!"
А Никита знай закатывается.
Совсем рассвирепел Егор. Начал молотить кулаками направо и налево. Но тут уж поднялся такой крик и визг, что мигом всё исчезло.
Веретенников проснулся, держа за бороду Никиту, испуганного и всклокоченного.
— Никуда я дальше не пойду, — говорит Егор, стоя посреди двора.
Вчерашнее собрание, захватившая его свирепая тоска по дому, да тут ещё вдобавок сон — всё сразу вспомнилось Веретенникову, как только он поднялся с кана и вышел на свежий воздух. "Пока тут хожу да езжу, а там, может, моей пашни не будет — колхоз заберёт", — тревожно думал Веретенников. Клим Попов уговаривал Егора:
— Не думай ни о чём. Пошли. Увидишь всё сам на месте. Понравится в леспромхозе — останешься, а не понравится — уволишься.
— "Уволишься"! — проговорил Демьян Лопатин иронически. Он запрягал лошадь. — Уволишься, — повторил он. — А договор? Он же, паря, подписал договор.
Тереха Парфёнов в раздумье держался за бороду. Возвращаться? На лесобирже они заработали порядочно… Никита Шестов по своей привычке улыбался, поглядывая то на Егора, то на Демьяна Лопатина. А Влас был просто изумлён. Пройти такую дорогу и повёртывать обратно? Да в своём ли уме Егор? Что касается Власа, то он и шагу не сделает назад. Ему бы только добраться до места — поесть плотно и вволю поспать после такой дороги…
Непримиримо держался в отношении Егора Демьян Лопатин. Хотя сибиряки, которых он принял от Притулы в Хабаровске и доставил в Иман, после заключения договора и почти целого месяца работы на лесобирже считались уже кадровыми рабочими леспромхоза и власть Лопатина на них больше не распространялась, тем не менее Демьян был возмущён. Он всегда с недоверием относился к большому бородатому мужику Терехе Парфёнову, а оказывается, главный-то зачинщик всей смуты Веретенников! Недаром он на лесобирже больше всех ломался, покамест подписал договор, И когда же это наконец выявилось? На последнем переходе до леспромхоза! Сейчас, сразу за Кедровкой, уже понемногу начнёт показываться тайга, а Веретенников не хочет идти!
— На тебя же государство потратилось, — говорил Демьян. — Да ты же, паря, слово дал! Вербовали тебя, как доброго, а ты вон чего. Сейчас вот корейцам обскажу, и те над тобой посмеются. Неужели, скажут, среди русских такая бессовестность есть?
Никто не поддержал Егора, и он подчинился артели.
Хозяева заметили его состояние. Поговорили между собой, и кореянка вдруг вложила в ладонь Егора пару оладий и ласково погладила его по руке.
— Жалеет тебя, — засмеялся Клим Попов. — Этот, говорит, наверно, первый раз на чужой стороне, а кто первый раз на чужбине, тот подобен ребёнку, выпавшему из люльки, — такая у них пословица.
Веретенникову стало так горько и стыдно, что его пожалела даже чужая кореянка, что, ни на кого не глядя, он вышел со двора на дорогу.
Утро выдалось пасмурное. Низкое, всё в клубящихся тучах, холодное небо висело над головой, давило на плечи. Демьян Лопатин уехал далеко вперёд, телега то тарахтела за кустами, то показывалась на взгорье. Влас шагал рядом с Егором.
— Скажи, чего со мною было, — говорил Влас. — Сон я видел. Будто лежу дома на печке, а баба блины печёт…
И Влас стал рассказывать, как во сне он ел блины.
Егор только взглянул на Власа. "Экие заботы! Вот младенец-то!" И он поделил с ним подарок кореянки.
Тереха и Никита шли вслед за Климом Поповым. А тот подвигался спорым армейским шагом. Тереха широко ставил длинные ноги, как две ровные подпорки. Никита, низкорослый, подвижной, стараясь сделать шаг побольше, высоко заносил ногу. Темнела впереди высокая, подбористая фигура Клима Попова, белел полушубок Терехи, под стёганой тужуркой двигались лопатки Никиты. Влас пыхтел, переваливаясь с ноги на ногу, как утка, и беспечальными глазами нет-нет да и поглядывал на сердитого Егора.
Дорога вилась, словно бесконечная лента, то широкая, то узкая, местами грязная, местами сухая. Тереха старательно обходил грязь. "Эх, бродни пропадают!" — жалел он. Надвинулись горы. Вдруг дорога нырнула куда-то вниз, в теснину. С обеих сторон её встали крутые холмы с каменистыми осыпями. Острые красноватые камни валялись на дороге, загромождали её. Всё глуше и глуше становилось вокруг. По шатким мосткам сибиряки перешли какой-то ручей.
— Теперь уж скоро дома. Пять вёрст осталось, — проговорил Клим Попов.
"Тебе-то тут, верно, дом. А нам-то?" — думал Егор мрачно. Забрызгали редкие капли дождя. Потом дождь стал расходиться. Дорога, только что бывшая кое-где на пригорках чуть пыльной, сначала стала пёстрой от дождевых капель, потом, когда дождь припустил, вмиг покрылась поблёскивающими лужами.
— Эх, эх, остановись, подожди! — закричали путники. — Э-эй! Демьян Иваны-ыч!
Согнувшись, все побежали догонять телегу. Только Влас невозмутимо шёл по лужам.
— Дядя Терентий, полушубок-то твой, смотри-ка, — смеялся Никита, показывая на Тереху, — совсем раскиснет. Тогда на пельмени его.
Но Терехе было не до шуток.
— Смотри, — прорычал он, — как бы из тебя пельменей-то я не понаделал. Враз на начинку хватит!
— Что ты, дядя Терентий! — испугался Никита.
— У тебя ж дождевик есть. Что же ты не Захватил его с собой из дому? — спросил Тереху Егор, когда все уселись на телеге, укрывшись кое-как от дождя.
— Да с чего ты это взял? — раздражённо заговорил Тереха. — Дождевик, дождевик! Откуда он у меня?
Егор усмехнулся. Ещё прошлой осенью, на пашне, он видел на Терехе новый дождевик. "Пожалел ведь взять-то, окаянная душа, — думал он, — а теперь казнится".
Демьян Лопатин искоса посматривал на Веретенникова, словно ожидая, не выкинет ли тот ещё какой-нибудь неожиданности. Никита Шестов донимал своей любознательностью Клима Попова. Он спрашивал, откуда Климу знаком кореец, у которого они сегодня ночевали.
— Ну, это дело давнишнее, — сказал лесоруб. — Несколько годов тому назад служил я на корейской границе. Ловили мы контрабандистов, и глаз у нас на разных перебежчиков выработался зоркий. Другой раз, смотришь, какой-нибудь этакий субъект идёт, вырядится, как в кино, — в пиджаке, соломенная шляпа, тросточкой помахивает. А растрясёшь, из него всё и посыплется. И брюха не станет. Оказывается, он весь товаром обмотался. Ну, то контрабандисты. А тут, глядим, вроде другие люди идут. Два молодых корейца да один пожилой. Задержали мы их, стали спрашивать. Толмачат: дескать, от японцев ушли, притесняют, житья нет. Пожилой кореец передаёт, что будто сестра у него здесь. Потом, когда проверили, всё правильно оказалось. Сестра эта и была Нина Пак. Она ещё в девятнадцатом году пришла из Кореи. Совсем молоденькая, а уж была там в коммунистической партии.
— Да разве в Корее тоже есть большевики? — усомнился Егор.
— Коммунисты везде есть, — сказал лесоруб поучительным тоном. — Они теперь по всей земле. Какая ни на есть самая маленькая страна, всё равно в ней коммунисты. Это от России пошло, с нас пример взяли. Также и в Корее. Поднялся там народ против японских завоевателей… Да что с голыми руками сделаешь? Словом, было большое восстание, да неудачно. После него много корейцев к нам перешло. Была тут и Нина Пак. Она к нашим партизанам не одна пришла, в корейском отряде была за начальника. Девка, а воевала с японцами. Они боевые, эти корейцы. Страна-то завоёвана, а народ не покорился, — добавил лесоруб. — Они ещё себя покажут! Дай срок…
Наступило молчание.
— Сколько драки кругом! — наконец хмуро проговорил Егор. — Послушаешь, там дерутся, в другом месте война. И когда всё кончится?
— Когда весь трудящийся народ всей земли вместе будет, — убеждённо ответил лесоруб.
— Ну, до этого далеко, — протянул Веретенников.
— С такими, как ты, конечно, далеко, — осуждающе сказал Демьян Лопатин. — Ты, паря, своего слова и то не держишься. Куда больше! Ты думаешь, слово — это что такое? Вот я тебе случай расскажу…
Демьян говорил уже без насмешливости, как давеча, когда Егор забастовал и стал отказываться идти дальше. Лопатину теперь казалось, что следует убедить этого несознательного, тёмного, на его взгляд, мужика каким-то уж очень ярким, исключительным примером, чтобы он понял всю непривлекательность своего поступка. Конечно, если бы Лопатин не был убеждён, что перед ним именно тёмный мужик, он бы этого не стал делать. А сейчас Демьян начал:
— Один раз, паря, прижали нас японцы… Вот тут толковали про корейцев, что они на своей земле воюют с японцами. И мы тоже воевали. До Сибири японцы небось не доходили, а у нас в Забайкалье была их страшная сила. И беляки с ними. "Союзники", — выговорил Демьян с отвращением и ненавистью. — Паря, я бы тех, которые на свою землю чужие войска ведут, вниз головой вешал. Ну ладно. Зимой в девятнадцатом году, помню, мы всё время япошек поколачивали. А весной-то они за нас и взялись. Зимой японец к морозу хлипкий, — пояснил Демьян. — Закутается весь — чурбан чурбаном. Бывало на посту стоит, закоченеет. Подойдёшь, думаешь, живой, а он уж готов, замёрз. Зато, паря, летом — всё бегом, всё бегом. Да быстро! — Демьян покрутил головой. — Летом с ими воевать трудно…
А тут застигли они нас весной в лесу. Ни туда, ни сюда нам не выйти. Зовёт меня наш командир — товарищ Шароглазов Никифор Семеныч. "Ну, говорит, паря Дёмша, беда. Выручай. Окромя тебя, послать некого". — "А что такое?" — "Сквозь японцев надо прорваться, записку передать или словесно нашим сказать, чтобы помогали, а то будет нам всем здесь погибель". Назвал Никифор Семеныч деревню, где наши же партизаны стояли. Прикинул я в уме. Задача. Одно то, что большая река на пути, а другое — кругом же японцы! Ну и товарищей надо же выручать! Говорю Никифору Семенычу: "Поехать, говорю, я поеду, это не штука. А вдруг не прорвусь — убьют?" Задумался Никифор Семеныч. "А ведь и верно, говорит, Дёмша, убить могут. Значит, вдвоём надо. А больше двух нельзя". — "С кем вдвоём?" — спрашиваю. "Сам выбирай", — отвечает.
Демьян помолчал, как бы давая своим слушателям возможность оценить положение, в котором он оказался.
— Кого же, паря, второго-то выбрать? — продолжал Лопатин, прищурившись. — Выберешь такого, что, как прижмёт его, он тебя и бросит? Нет, надо человека надёжного. Чтобы дал слово вместе быть — так держись! До самого конца вместе! Убьют али что — об этом не думать! Ну, таких ребят у нас много было. А я всё же выбрал Алёшку Беспрозванных, самого хорошего своего товарища. Мы с ним такие товарищи были, что как братья. В одной деревне росли, и всё у нас вместе. У Алёхи, паря, ни кола, ни двора, и у меня тоже. Но зато уж в праздник выйдем на улицу, поплясать, попеть — наше дело. Эх, и песни пел Алексей! Да, видно, была ему тогда не судьба…
Только успели мы выбежать из лесу, нарвались на японцев. "Хлоп, хлоп, трах, трах!" Бьют, сволочи, по коням. Потом видим: гонят за нами казаки, человек пять или семь.
Положение… Я впереди бежал, свалился с лошади набок, будто меня убило. Смотрю, и Алёхи тоже в седле нету. "Хорошо, думаю, кажись, прорвались, теперь бы нам до реки доскочить, а там, за рекой, нас не возьмёшь. Да и не побегут так далеко казаки". Только, паря, я это успел передумать, а тут вот она и река. Но как посмотрел я на неё — сердце у меня оборвалось. Разлилась — страшное дело!
У нас ведь тут как — что на Дальнем Востоке, что в Забайкалье? Давеча мы речонку переезжали, ручей. Мелкий ручей, и больше ничего. Камни видно. А если бы мы с вами до завтра в Кедровке остались, то нахлебались бы воды, это уж и на бобах не ворожи. Сейчас мосточек сорвёт, надуется и пойдёт буровить. Это ручей, а там река после дождей из берегов вышла. Но всё бы это ничего, да под Алёхой коня убили. Прибежал он на берег пешком. "Что будем делать?" Двоим на одной лошади не переехать через реку, надо кому-то здесь оставаться. "Я останусь, — говорю Алексею, — а ты садись на моего коня и плыви". — "Это ещё почему? — вспылил Алексей. — Твой конь, ты и плыви". — "Алёха, — говорю ему, — у тебя, паря, жена, а у меня никого нету. Подумай". — "Чудак, — отвечает мне Алексей, — ты считаешь, на берегу опасней? Как бы не так! Река-то вон какая, тебя на ней кругом видно, а я в кустах буду, уйду. Вот увидишь, уйду!" Раздвоил он этими словами мои мысли, стал я думать, а он всё одно: "Плыви, скорее плыви, а то казаки близко. Чего ж ты молчишь?" — "Нет, говорю, Алексей, не поплыву, как хочешь. Давай вместе отбиваться, а потом и поплывём". — "Не отобьёмся мы вместе. А так они за тобой бросятся, им тебя интересно будет поймать или убить. Они же знают, что ты из отряда посланный. А я, покуда они тут канителятся, уйду". Уговорил меня Алексей, да лучше бы я его тогда не послушался!
Вскочил я на коня. "Ну, говорю, Алёха, прощай!" А сам думаю: "А ведь и верно, по кустам-то он скорее уйдёт. В крайнем случае до наших доберётся, если увидит, что меня убьют или я утону". Легче мне на душе стало. Тронул я коня. А он, паря, боится в воду ступить. Прямо трясётся весь, трусится. Озлился я. До сей поры никогда его не задевал, а тут в сердцах-то как хвачу талиной, он прыгнул, меня и понесло, и попёрло…
Страшное дело большая вода, и утонул бы я тогда, наверно. Сердце мне захватило и ноги свело. Не вода — лёд. Погиб бы я, да конишко молодцом оказался: голову задрал, хвост распустил и работает, как пароход! А я за гриву держусь, руки стынут. Боюсь, как бы мне от гривы-то не оторваться, и всё бормочу: "Ну, ну, милый. Выручай, милый". Вода кругом — поверите? — валами. На середине как хлестануло!. Ну, думаю, Дёмша, прощайся, паря, с белым светом". Когда гляжу — ничего. Гребемся. Вылез я, помню, на берег — мокрёшенек. Зубами стучу, а самому жарко. И тут, братцы, меня как пронзило: "А где же Алёха-то?" Слышу стрельбу. Это Алексей казаков отбивал, чтобы они меня не подстрелили. Потом, вижу, поднялся он на берегу. "Прощай, Дёма! — кричит. — Береги, паря, Маланью!"
Демьян сразу насупился и замолчал, словно в чём проговорился. Молчали и сибиряки. "Какая Маланья? — подумал Егор. — Откуда она взялась?" Но рассказчик на этом оборвал.
— Ну-ка, слезайте с телеги, в гору тут, не видите, тяжело кобыле, — сердито и даже с какой-то досадой сказал Лопатин.
И потом, когда уже все шли по дороге, он скупо обронил:
— Убили, сволочи, Алексея. А через японцев помог он мне прорваться. Известие нашим дали. Товарищей спасли… Вот как оно. Дал слово вместе быть — значит держись, а не то что! Он, Алексей-то, жизни не пожалел, а вы… Эх, паря! — и Лопатин сердито посмотрел на Веретенникова.
Егор, слсвно чувствуя себя виноватым, отвернулся.
Дождь не переставал. Сгорбившись, шли сибиряки по раскисшей дороге в тусклом свете неясного дня. Изредка перебрасывались словами:
— Эка непогода…
— Вот, язви её — погода!
Промокшие, усталые сибиряки пришли на Партизанский ключ. Клим Попов сразу же побежал домой. А Демьян Лопатин, сдав кладовщику лошадь и телегу, повёл мужиков в контору и сам представил их директору леспромхоза Черкасову. Демьян в мокрой папахе стоял позади сибиряков, когда они начали разговор с директором. Он слушал всё внимательно, готовый вступиться за своих спутников. А Черкасов говорил с сибиряками нехотя и даже недовольно. "Видать, капризный, — подумал о директоре Егор. — Ишь ты, как губу-то оттопыривает".
— Что же с вами делать? поглаживая белой рукой острую плешивую голову, тянул Черкасов. — Массовая вербовка у нас намечена с осени. Согласно плана. Удивляюсь, почему Притула об этом не знает…
Выходило, что сибирякам здесь вовсе и не рады.
— Паря, они уже на лесобирже работали, наши кадры! — сказал Демьян.
— Хорошо, — поморщился Черкасов и взглянул на молодого человека в галстуке, стоявшего тут: — Оформите их к Трухину.
Сибиряков временно поселили в старый барак. С осени в этом бараке жили трелёвщики, а теперь здесь было пусто, заброшенно: голые нары, разбитые окна, посредине — на крестовинах — длинный стол из целых дюймовых досок. Пахло откуда-то — то ли от земляного пола, то ли от нар или рубленых небеленных стен — давней, застоявшейся сыростью. Сверху падало колено жестяной трубы, но самой печки не было.
Лопатин сводил сибиряков в столовую — в такой же, как и другие, приземистый барак. В огромном, вытянутом в длину помещении от самого порога до окошечка в поперечной перегородке, через которое из кухни подавали блюда, стояло на тех же крестовинах до десятка столов. Они были поставлены в три ряда. Между ними — скамейки, такие же длинные, как и столы. Всё это деревянное стадо загромождало помещение. Людей не было. Впрочем, людские голоса раздавались за перегородкой. Спорили о чём-то женщины. Вот наконец фанерка, закрывавшая окошечко, поднялась Еверх. Показалось круглое девичье лицо.
— Вам кого? — спросила официантка.
— Люди, паря, пришли, надо накормить, — сказал Демьян.
В столовую вышла крепкая, здоровая девушка с сильными руками и смелым, даже несколько вызывающим выражением лица. Она с любопытством посмотрела на Лопатина с его лохматой папахой, на сибиряков. Спросила, откуда пришли. Демьян ответил.
— Чем же я вас накормлю? — сказала она. — У нас ничего нет. Ну хорошо. Садитесь. — И она пошла на кухню.
— Что же, ай отобедали? — обратился Тереха к Демьяну.
— Да нет, — сказал Лопатин, — кому теперь обедать? Зимой тут много народу столуется, а сейчас весна.
Девушка принесла сибирякам и Лопатину тарелки с жидким супом из ячневой крупы. Все стали есть. И только одному Никите Шестову не терпелось что-то узнать или спросить. Вот он отложил ложку и обратился к Лопатину.
— Демьян Иваныч, — сказал Никита, — давеча вы про товарища своего рассказывали, помянули какую-то Маланью. Это что за Маланья?
Лопатин взглянул на Никиту недоумевающе. Там, на телеге, задай ему сибиряк такой вопрос, он бы, пожалуй, обругал Никиту: не лезь в чужую душу! А здесь, после дороги, в тепле, с приятной теплотой в желудке, Лопатин продолжил свой рассказ.
— Маланья? — переспросил он Никиту. — А видишь, паря, гуляли мы с Алёхой вместе и ухаживали за одной девушкой. Её Маланьей звали. Малаша, — проговорил Демьян с нежностью. — Сперва-то я с нею начал гулять, а потом Алёха к нам пристал. Втроём, паря, ходили! Ходим и ходим бывало целый вечер и ночь прихватим. И тому уйти не желается и другому. Драки между нами или чего другого не было. Если бы Алексей богатенький был или ещё какой, я бы, паря, не утерпел. А тут свой брат, батрак. Пускай, думаю. А на сердце-то кошки скребут! Вот стал я замечать, что Малаша ближе к Алексею, а не ко мне. Слов-то никаких она не говорила, а всё же заметно. Тяжело мне, конечно, а уж держусь: насильно мил не будешь. Понемножку-понемножку отошёл от них. Вначале Алексей всё мне говорил: "Ты чего, Дёма, не гуляешь? Гуляй". Я молчу. Ну что тут скажешь? А потом, видно, он сам догадался. Один раз говорит мне: "Знаю я, любишь ты Малашу, да и я без неё жить не могу. Как же нам теперь-то?"
— А она что? — нетерпеливо спросил Никита.
— Ну, а ей… она любит того, кто ей больше по сердцу, — ответил Демьян. — А я-то подумал, что она и меня любит, да только испытать хочет. Долго я так-то как во сне ходил, — Демьян усмехнулся, — да тут опять Алёха. "Ну, говорит, жениться буду, всё уж договорено". — "Что женись". Ушёл я тогда, помню, на сеновал, головой в сено зарылся и пролежал целый день. Потом слышу: свадьба. И не какая-нибудь, а без попа. Вот Алёха! — восхищённо воскликнул Демьян. — Пока мы с ним гуляли с Малашей, то да сё, революция произошла. Мы бывало поём: "Долой, долой монахов, долой, долой попов, мы на небо залезем, разгоним всех богов". Стал Алексеи жениться — красную свадьбу устроил. На неё как на диво шли. Комсомол этот шефство взял. Кони с красными лентами, с колокольцами. Флаги красные. Музыка. Богачам того не по карману, что было устроено! Вот она, советская-то власть. Я, паря, тоже пошёл. Пересилил себя. Взял в разум: как же это мне на первую красную свадьбу не пойти? Пел — аж с присвистом. Плясал — аж доски гнулись… Малаша после отозвала меня в сторону, говорит: "Спасибо, Дома". А мне — нож в сердце.
Ну ладно. Сколько-то они пожили — воина. Японцы, паря, пришли, семёновцы. Подались мы в партизаны. Ещё в отряде были, Алексей мне всё нет-нет да и скажет: "Ну, Дёма, если меня убьют, ты Маланью не оставь". Сердце у него, что ли, чувствовало? Или он виноватым себя передо мною считал? Дескать, я-то счастливый — а товарищ-то мой? А я и верно всё холостым хожу. Уж и года вышли, а я всё холостой и холостой. А тут, значит, видно, он свою погибель увидел, когда мне-то крикнул. Эх, лучше бы я тогда его не послушался и сам на берегу остался! — с силой сказал Демьян. — Да так уж оно вышло…
— А сейчас где эта Маланья? Вы женаты на ней?
Демьян живо повернулся. Спрашивала официантка. Рассказывая, он и не думал, что она его тоже слушает. Кроме ячневого супа, девушка должна была подать сибирякам ещё и лапшевник. Но заслушалась и несколько сконфузилась, когда Демьян недовольный, что его слушали посторонние, сказал:
— Ещё что будет или уходить нам?
— Сейчас, — проговорила официантка.
После обеда, который лучше было бы назвать ужином, потому что время было уже под вечер, Демьян отправился искать себе ночлег. Он рассчитывал сегодня же встретиться с Генкой и, возможно, у него переночевать. А сибиряки пошли в свой барак.
Дождь не переставал. Из окна барака Егор смотрел, как мчалась по земле мутная вода. Могучая природа верховьев Имана неприветливо встречала сибиряков. В промежутки, когда стихал дождь, Егор видел: величественно плывут, задевая вершины высоких лесистых гор, белые облака, потом они опускаются ниже, закрывая собою всё. Сеется, как через сито, мелкая водяная пыль, но вот сквозь неё прорываются крупные холодные капли, они становятся чаще, бьют сильнее, и снова дождь, дождь… В его густой сетке, словно через мутное стекло, расплываются деревянные бараки — группа длинных, вытянутых строений, приткнувшихся у опушки леса. Тёмные стены, мокрые крыши. Один барак похож на большой сарай, там, как видно, топят печь — над крышей стелется клочковатый дым…
Налево местность открытая, а направо сразу же за бараками поднималась сопка. Ближний склон её был голый, крутой; взбираясь по нему, то обрываясь и исчезая, то снова появляясь, петляла всё выше, вверх широкая тропа. Дальше склон зарос тайгою: стоят густой стеной толстые деревья, и когда облака или туман спускаются ниже, кажется, что ничего уже больше нет на свете — только эти низкие, словно придавленные к земле бараки у опушки леса. И тогда мнится, что стволы деревьев не имеют вершин, да и не деревья это вовсе, а забор с неровными краями…
— Проклятое дело! — ругался за спиной Веретенникова Тереха. — Совсем пропал полушубок.
Егор ещё один раз взглянул в окно и отвернулся. Дождь как будто переставал. Мокрая одежда, брошенная где придётся, исходила терпким паром.
— Печки вот нету. Сломана.
— Посушиться бы…
Веретенников открыл свой зелёный сундучок — там всё было сухо, и эта маленькая радость несколько успокоила его. Никита принёс полный чайник горячей воды.
Сибиряки пили чай, когда в барак вошёл Трухин. Брезентовый плащ с капюшоном стоял на нём колом. Трухин неторопливо прикрыл за собой дверь и, откинув с головы капюшон, поздоровался.
— Хлеб да соль! — сказал он.
— Спасибо. С нами за компанию! — пригласили сибиряки.
Трухин сбросил дождевик, сел на низкие нары. Сибиряки отставили кружки. При встрече на дороге день тому назад Степан Игнатьевич не разговаривал с мужиками. Сейчас он их спрашивал:
— Ну, как вы на бирже поработали? Как заработали?
— Заработок, грех обижаться, хороший, — сказал Тереха. — Не знаю вот, как здесь?
— И здесь тоже государство не обманет.
— Оно, конечно, правда, а всё ж уговор дороже денег.
— Это правильно, — согласился Трухин. — Тут вы будете пока бараки строить, — продолжал он. — Плотничать умеете? — Трухин обращался к Терехе.
— Свою избу сам рубил, — ответил Парфёнов.
— А вы? — повернулся Трухин к Никите.
— Обо мне разговор! — всплеснул руками Никита. — Я почесть и дома-то не жил. Плотничал.
— Вот и хорошо. Строить будете на лесоучастке. И жить там же. А пока здесь задержитесь денька на три, завтра у нас штурм.
— Это как понимать? — насторожился Тереха.
— Вы убирали когда-нибудь урожай перед грозой?
— Бывало.
— Ну вот и у нас. Послушайте, какой ливень. Чуете, как река ревёт?. Это для нас не горе, а радость. Все брёвна, обсушенные на берегах, мы теперь можем вниз спустить, Только не прозевать, стихия. Несколько дней побушует — и кончено… Что не успеем сплавить, то будет лежать до будущего года…
— Значит, как по пословице: в страду один день целый год кормит, — понятливо тряхнул бородой Тереха. — Что ж, постараемся…