Майские дожди кончились, и в иманской тайге по-настоящему расцвела весна. Её приход давно подготовлялся. После февральских метельных дней была мартовская оттепель, а в апреле опять валил снег. Деревья стояли голые, хотя достаточно было одного яркого дня, чтобы раскрылись почки. Природа словно сдерживалась, выжидая. В воздухе даже в ясный день в конце апреля стоял холодок — и неизвестно откуда он: может быть, от рек, которые сбросили с себя тяжёлую броню льда; но по заберегам лёд ещё остался, и в кустах, почернелый, истыканный острыми пещерками, он медленно исходит студёными лужами и растекающимися во все стороны ручейками. Или холод этот от гор, где на северных склонах, оседая и покрываясь бурым налётом, лежит снег? Откуда вдруг задует такой колючий, зимний ветер, что всё враз словно сожмётся? Берега реки посуровеют, вода потемнеет, деревья вытянутся. Всеми своими ветками они как бы ощупывают воздух: не пора ли? Попробуй разверни почки, — а что, если ударит мороз? И деревья прислушиваются. Внизу свистит ветер, раскачивает их уже талые гибкие сучья; прошла и не вернётся зимняя скованность. Небо низкое, хмурое. И где-то там, в вышине, за слоями облаков, летят, перекликаются журавли. Утки плюхаются в лесные озёра. Это — звуки весны, и уж никакому самому яростному ветру не заглушить их. Весна идёт с этажа на этаж таёжного царства. Если на крошечном, со спичечную коробку, кусочке земли, пригретом солнцем, сегодня пробилась первая зелень, знай, что завтра она, свирепая, неукротимая, сплетаясь корнями, вытягиваясь, густо покроет таёжную тропу. Ещё стоят жёлтые осоки на лесных марях и снег лежит в тайге, а зелень уже пошла. Мороз настигнет её — она остановится, выждет; дождь пойдёт — приободрится; солнце выглянет — зелень чувствует себя именинницей. И пока она, радуясь удаче, рвётся вверх, собираются с силами кустарники. Багульник ещё с первой мартовской оттепели ждал ясных дней, готовый распуститься хоть в декабре, лишь было б тепло. Теперь он буйствует. В его малиновом цвету все склоны гор, и цвет этот спорит с их синевой. Потом пойдут тальники, верба растеряет свои серьги, встрепенутся клёны, позже всех задрожит своим черёмуховым стволом, вытягиваясь к солнцу, гибкий орешник; лиана, обвиваясь вокруг могучего кедра, распустит кольца… Но для русского сердца нет ничего милее берёзки, и если уж она зазеленела — сомнений больше не остаётся: весна!
Стоя посреди лесной поляны, Егор Веретенников смотрел на распускающуюся чёрную берёзку. Он вспомнил, что уже видел такую по дороге из Имана в тайгу, и ему показалось, что это было не неделю назад, а что-то очень давно, — так перемешались в его голове новые впечатления. Егор смотрел на берёзку, а она словно лёгкое кружево накинула. Мелкие листочки зелёной паутиной покрывали её дрожащие ветки. С высоты лился расплавленный металл солнца, а навстречу ему поднимался холодок оттаивающей и высыхающей земли. В этих встречных потоках берёзке, как видно, было по-весеннему зябко, она спешила скорее одеться пушистой листвой. Егор заметил чуть в отдалении, за кустарниками, группу тополей. И на них распустились почки, выметнулись листья. Веретенников бросил взгляд на горы. Они поднимались своими громадами и синели такие близкие, что кажется, протяни руку — и дотронешься до них. За лесистыми увалами и мокрыми падями не чувствовалось расстояния. Воздух был прозрачен и светел; мнилось, будто широкая просека, что направляется к горам, упирается прямо в них, что пройди по ней лёгкой походкой два-три часа — и выйдешь прямо вон к той почти отвесной, с виду как бы положенной поперёк пади громадной сопке, которая громоздится поверху и щетинится густым, словно частый гребень, лесом. А там… Что там, в этих горах? И за ними? Какой мир?
Веретенников думал об оставшейся в деревне семье, об Аннушке. "Как она там? Сумела ли засеять пашню?" Егор из Имана послал письмо жене, но ответа ещё не получил. И теперь неотступно думал о своей пашне. Останется ли ему его земля? Спросить бы об этом знающего человека. Но кого?
Демьян Лопатин говорил ему о Трухине как о человеке справедливом, который "понимает крестьянина" и может лучше других всё пояснить. Но со времени сплава Егор его не видел.
Сибиряки рубили барак в тайге. Два дня они уже стучали топорами, и в эти дни всё вокруг стало иным. Лес, кустарники, пади, берега Имана, сопки — всё изменилось со сказочной быстротой. Земля оттаяла, и природа словно получила свободу проявить себя во всём своём великолепии. Берёзка оделась и успокоилась, тополя стали мохнатыми, как волосатые деды в шапках. Кустарники загустели, то рассевшись более тёмными островками среди прочен яркой зелени, то сплетаясь сплошной, трудно проходимой стеной. Сопки стали мягче, синева их, резкая вначале, теперь сгладилась, расплылась, заголубела. Дымное марево дрожало в воздухе, и самый воздух становился пряным, густым. Запахи отцветающего багульника, запахи поднимающихся трав готовы были смениться через неделю-другую властными, всё поглощающими запахами прели затенённых уголков в таинственной глубине леса. Цветные ковры — красные, синие, голубые — ковры из цветов щедро расстилала танга вокруг. Не тревожили уже больше взгляда никлые жёлтые осоки, они легли, и сквозь них пошло густое разнотравье, колыхаясь на ветру метёлками, колючими толстыми шишками татарника, грубыми стеблями вейников.
Тереха Парфёнов клал брёвна на столбы, вкопанные в землю, — основывал сруб. Смолистые в надрубах брёвна желтели тускло, как масло, остро пахло скипидаром. Трава поднималась в прямоугольнике начатого сруба. Тереха ворчал, что строит он вроде бы дом, а неизвестно кому.
— Людям, — говорил Епифан Дрёма.
— А что мне люди? — сверкал глазами и двигал мохнатыми бровями бородатый Тереха. — Что мне люди? Мне самому спокою нету…
— Эгоист ты, дядя, — сказала Парфёнову случившаяся тут Палага.
Она пришла на Штурмовой участок посмотреть, как строятся бараки. Ей сказали, что один барак будет не общий, как обычно, а разделён перегородками на небольшие комнаты. Но этот барак, оказывается, ещё не начинали строить.
С Палагой был Демьян Лопатин. Забайкалец и летом носил свою лохматую папаху. Он работал теперь со сплавщиками на берегу Имана. Там стояли палатки, Демьян жил в одной из них. Сплавщики чистили обмелевшее русло реки от коряг и сучьев, натащенных во время половодья. Палага иногда там бывала. Да и сейчас, если правду говорить, не осмотр бараков привёл её сюда. Просто они гуляли с Демьяном по весенней тайге и по пути зашли на Штурмовой участок.
— Ты же и сам будешь жить в этом бараке, — продолжала Палага, смотря на бородатого мужика. — А ругаешься!
— На что мне тут? — гудел Тереха. — У меня в другом месте дом есть.
— Паря, здесь вон какая красота, а ты недоволен, — сказал и Демьян.
— Красота-а! — заругался Тереха. — На штурме-то работали, а ведь денег-то нам за это не дадут! Вот тебе и красота!
— Как не дадут? — удивился Демьян, но в глазах его так и играли чёртики. Он-то отлично помнил, как старался Тереха на штурме, как кричал он, чтобы трактористы подвозили ему побольше лесу.
— Верно, засчитали в конторе всю работу как субботник, значит бесплатно, — сказал Егор. — Профсоюз постановил.
— Профсоюз! — ругался Тереха. — Чего-то я не видел этого профсоюза на штурме, не было его там. Брёвна-то ворочать!
Никита Шестов, затёсывая топором боковины, похохатывал:
— Ничего, дядя Терентий, всё равно принесёшь деньжищ на Мишкину свадьбу. Сын у него жених, — объяснял Никита Демьяну и Палаге.
— Да уж принесёшь! — отмахивался Тереха.
Егор и Влас подтаскивали брёвна. Старшим над сибиряками был поставлен Епифан Дрёма, и они немало дивились, как ловко он орудовал топором. Епифану искалечило правую руку на войне, врачи предлагали отрезать, но он не согласился. Сейчас ладонь у него была совершенно изуродована — измята и раздавлена. Лишь от кисти к локтю и дальше рука была нормальной — толстой, широкой, белой, покрытой золотистым пушком. Епифан надевал на локоть искалеченной правой руки круглый ремень — гужик, закладывал за него топорище, подтягивал вторым и наконец третьим ремнём. Топор плотно прилегал к руке. Короткими точными взмахами Епифан шёл вдоль бревна, сгоняя корьё, стёсывая бока, зарубая лапы. "Как машина", — думал Егор, дивясь силе и спокойствию мастерового человека. Семья у Епифана была большая — две девчонки и два парня-подростка, пятый ходил на кривых ножках под стол, а шестой качался в зыбке. Жена Епифана, востроносая, суетливая, говорила и кричала без умолку, бегала без устали. Если сибиряки улавливали общий смысл Епифановых размеренных речей, а впоследствии достаточно привыкли к его украинскому говору, то жену плотника, с её быстрым говорком, они решительно отказывались понимать: слова казались им незнакомыми, что бы ни кричала им Оксана, они стояли истуканами.
— Вот стреляет, — посмеивался Никита. — Как пулемёт. Вишь, сколь ребятишек-то она ему настреляла.
Длинный жилой барак стоял в ряду двух таких же, но пока пустых, на пригорке; четвёртый строился. На Штурмовом участке возникал новый лесорубческий посёлок, и первыми жителями его пока оставались Епифан с семьёй и сибиряки. У жилого барака, с тремя широкими окнами в стене, обращённой к солнцу, было два крыльца с боков; двери открывались прямо на улицу. Епифан, почёсывая затылок, сговаривал сибиряков помочь ему поставить сени. На долю украинца приходилось одно окно в комнате, отгороженной от большей части барака дощатой перегородкой. Там и жила семья Епифана, проводя большую часть времени вокруг барака, на огороде, в лесу. А лес был в пяти шагах — таращился кустами, поднимался высоко вверх громадными деревьями. Ещё выше, к самым облакам, возносились в отдалении горы, и тайга, ещё мало тронутая человеком, молчаливо смотрела на огоньки в жилище первых насельников. Ребятишки Епифана крутились на постройке — собирали на топливо подсохшую щепу. Девчонки — старшие в большой семье — возились с матерью на огороде, разбитом тут же, у барака, и вскопанном руками старательной Оксаны. Влас Милованов в свободное время оказывал жене Епифана мелкие услуги — выносил пойло корове, вскапывал грядки — и получал за это кое-что из съестного. Случалось, что ему доставалась даже кружка молока.
Никита завидовал Епифану, который, по его мнению, хорошо тут устроился.
— Тоже нашёл чему завидовать! — усмехался Тереха.
— А что? — говорил Никита. — Привезти сюда семью. Дом, огород, корова. Живи — не хочу.
— Поди-ка ещё и начальником тут станешь?
— И стану! — подзадоривал Парфёнова Никита. — Начальники-то теперь из нашего же брата.
— Ну, ну, — молвил Тереха. — Валяй.
Однажды днём на Штурмовой участок приехал Трухин. Барак уже заканчивался постройкой; сибиряки под руководством Епифана Дрёмы настлали потолок и возводили стропила. Трухин привязал коня к дереву, поздоровался, обошёл барак со всех сторон, притаптывая ногами высоко разросшуюся траву, пощёлкивая по мягкому сапогу плёткой, надетой на кисть руки. В зелёной фуражке, в чёрном пиджаке и синих галифе, он чем-то неожиданно напомнил Егору убитого в Крутихе Мотылькова. Веретенников следил за тем, как Трухин осматривал барак. "Вот и поговорю с ним нынче", — решил он.
— Поднимай! — кричал Тереха. — Чего стали?
Вчетвером сибиряки тянули бревно наверх. Трухин залюбовался Терехой. А тот, обхватив комель и упёршись ногами, вдруг поднатужился и бросил бревно на настил потолка.
"Силён. Удал", — думал о Парфёнове Трухин.
— Тёсу, хозяин, давай, — вытирая потный лоб, сказал Никита. — На крышу…
— Тёс будет, — ответил Трухин. — Завтра подвезут. А сейчас пока отдохните.
Сибиряки прекратили работу. Егор подошёл к Трухину. Степан Игнатьевич, не один раз уже встречаясь с крутихинцами, невольно выделил среди них Веретенникова, который казался ему чем-то взбудораженным и недовольным. Никита и Влас были с первого взгляда ясны: это вчерашние батраки. Понятен и бубнящий бородатый мужик Тереха. По тому, как настойчиво Парфёнов добивался узнать, нельзя ли жить в единоличности, Трухин ещё на лесобирже понял, что мужик этот один из тех, которые не захотели вступать в колхоз и убежали из дому. "Немало нынче и таких, — размышлял он. — Затронули мы в деревне самый главный корень, а без этого ничего бы и не сделали. Да только плохо, что обидели кое-где середняка". Не из таких ли обиженных Веретенников? И если это так, то как он понимает своё положение сейчас? Три или четыре раза перебрасывался Трухин с ним словами — на лесобирже, в бараке, на лесоучастке, во время штурма на реке. Но это были всего лишь обращения начальника к рабочему. "По душам" не поговорили.
Степан Игнатьевич с интересом посмотрел на подошедшего Веретенникова. При первой же встрече на лесобирже Трухин показался Веретенникову необыкновенным "начальником"; начальников он уже стал отличать среди других людей по повышенному тону, часто недовольному виду и той особой распорядительности, от которой новый человек поначалу теряется, а привычный спокойно делает своё дело, зная, что "так полагается": кто-нибудь должен же распоряжаться! А этот, читая статью Сталина, сам объяснял, как устоял за справедливость" и даже пострадал от перегибщиков. Может, он из тех коммунистов, которые имеют мнение, что с колхозами надо погодить? Веретенников о таких коммунистах слыхал. Однако для разговора с Трухиным всё не представлялось случая. Потом он стал думать, что Трухин на людях-то, пожалуй, и не станет его слушать. "Надо его наедине поймать", — решил Егор. Весьма возможно, что он и на этот раз не подошёл бы к Трухину, если бы не одно обстоятельство, которое его заставило: земля. Что станет с его землёй в Крутихе? Впервые тревожная мысль о земле пришла ему в голову не тогда, когда Тереха спрашивал о ней Трухина на лесобирже, а позднее, когда Веретенников сидел на собрании в Кедровке. После собрания он даже сон видел, как Ефим Полозков на его пашне сеял. Хотя и не сильно завидные пашни у Егора, да они свои — вот в чём вся штука! Егор помнил, как ещё дед его, Кирилл Веретенников, говорил, обращаясь к отцу Егора — Матвею: "Ты, слышь, Матвейка, земельку-то береги, хоть по четверти в год прибавляй к пашне — с хлебцем будешь!"
На пашне Веретенниковых — пот не только самого Егора, но и отца его, и деда. А и за дедом то же, известно, было: всё земля, земля! Род Веретенниковых испокон веков связан с землей…
"Если землю возьмут, тогда и жить нечем в деревне, — думал Егор. — Тогда, может, в лес подаваться?"
— Хочу поговорить с тобой, начальник.
— Я слушаю, — сказал Трухин. — Егор… как по отчеству?
— Матвеич.
— Давай, Егор Матвеич: что ты хотел-то?
Трухин смотрел на Веретенникова ожидающе. Подошли и другие мужики. Тереха Парфёнов захватил пальцами бороду, выбрал из неё запутавшуюся щепку. Никита вопросительно взглянул на Веретенникова, как бы удивляясь, из-за чего тот вдруг вздумал говорить с начальником. Даже Влас подошёл. Присоединился к кучке вокруг Трухина и Епифан Дрёма. Он отстегнул ремни, снял топор и помахал натруженной рукой.
— Хотел я, товарищ Трухин, кое-чего спросить… извиняюсь, конечно, не знаю, как вас величать…
Разумеется, можно было обойтись и без величанья, но раз уж Трухин сам с этого начал, приходилось и Егору спрашивать у него имя и отчество. Так они и принялись беседовать, изредка величая друг друга, и от этого между ними сохранялось в беседе некоторое расстояние.
— Помнишь, Степан Игнатьич, — говорил Егор, — на лесобирже, когда письмо это читали, тогда ещё вон он, Тереха, — Егор кивнул головой в сторону Парфёнова, — он тебя спрашивал, что, дескать, с землёй-то будет? Заберут её у единоличников или не заберут? Ты тогда не ответил.
— С землёй теперь дело ясное, — слушая Веретенникова и понимая, что перед ним умный и убеждённый в чём-то своём собеседник, сказал Трухин. — Земля у середняков-единоличников остаётся, никто её не тронет.
"Так, — с облегчением подумал Веретенников, но он и виду не подал, что слова Трухина прозвучали для него успокоительно. Сухое, с золотистой вьющейся бородкой лицо Егора было всё так же спокойно, хотя даже Тереха заволновался. Он хотел что-то спросить у Трухина, весь уже подался к нему, но Никита сильно толкнул его в бок.
— Ты чего? — обернулся Тереха.
— Слушай, — тихо проговорил Никита.
— Вот теперь в газетах пишут: то и сё, дескать, ошиблись в некоторых местах, — продолжал Егор. — А кто это сделал-то? Кто ошибся?
— Как кто? — сказал Трухин. — Люди.
— То-то и есть, что люди. — Веретенников усмехнулся. — Я когда в школе учился, две зимы ходил, у нас поп, отец Афанасий, бывало начнёт про какую-то башню или там про высокую каланчу рассказывать. Строили её, строили, слышь, люди, аж до самых небес дотянули, а она возьми и рассыпься. Вот те и люди! — При этих словах Егор вопросительно взглянул на Трухина. Ясный намёк заключался и в этой притче Веретенникова и в его вопросительном взгляде: не пустое ли всё дело затеяно с колхозами и как сам Трухин к этому относится? Степан Игнатьевич отлично понял, что хотел сказать Веретенников, и потому укоризненно покачал головой.
— Ты забыл, Егор Матвеич, что там бог достроить-то помешал.
— Верно, бог, — признался Егор.
— Ну, а здесь одни люди строят, без всякого бога. Они ошибутся, они же и поправят.
— Так, — проговорил Веретенников. — Теперь вы мне вот что скажите. Ту башню-то, или, сказать, каланчу, люди шибко торопились выстроить. Им чего-то засвербило поскорее до неба добраться, так она, поди, от этого и развалилась? А если бы они её потихоньку строили, глядишь, покрепче сделали, и она бы век стояла?
— Нам, Егор Матвеич, некогда потихоньку, — сказал Трухин. — Нам надо скорее.
— А пошто? — спросил Веретенников, сам же подумал: "Не из тех, видно, он, которые погодить-то велят".
— Чтобы скорее всё делать, много разных причин, — говорил Трухин. — Вот возьмите вы те же колхозы…
— Ага, — сказал Тереха, — наконец-то о понятном заговорили! А то болтают и болтают про какую-то каланчу. Это всё Егор завёл. Мастер выдумывать-то! — Тереха досадовал, что не всё понимал в беседе Трухина и Веретенникова.
Никита Шестов тонко усмехался, смотря на Трухина. Епифан Дрёма отошёл и сел на бревно рядом с Власом, который уже давно сидел там.
— Колхозы нам надо поскорее ставить на ноги потому, что надо страну, рабочий класс, нашу армию надёжно обеспечить хлебом. Да ещё выделить зерна для торговли с заграницей. Ведь для новых фабрик и заводов нам нужны станки и машины.
— Вот и дали бы нам машины-то. Мы бы втроём или вчетвером, все соседи, её взяли и робили на ней, а жили, как обыкновенно, в единоличности, — сказал Егор.
— А кулакам как — тоже давать машины?
— Куда им ещё! — невольно вырвалось у Егора.
Никита засмеялся, усмехнулся и Тереха. А Трухин подумал, что Егор по характеру своему мужик самостоятельный и уж во всяком случае не подкулачник.
Словно почувствовав друг к другу взаимное доверие, Трухин и Веретенников вели теперь беседу вполне откровенно, без обиняков.
— Ты можешь понимать мужика, — не из желания польстить Трухину, а совершенно искренне говорил Егор. — Но есть у нас коммунисты, у которых нет никакого понятия. К примеру, у нас в Крутихе есть такой Сапожков… — и Егор с горячностью принялся обвинять Григория.
"Вон как в тебе обида-то говорит", — думал Трухин, слушая Веретенникова. Степан Игнатьевич понимал, что Егор всё время его испытывал, желая узнать, как он относится к колхозам. В свою очередь и Трухин решил испытать сейчас Егора.
— Что же, Егор Матвеич, — выслушав Веретенникова, сказал он. — С кем бы ты ни ссорился, а дороги-то всё равно только две — одна в колхоз, а другая… другая, пожалуй, в промышленность. Я не думаю, чтобы в единоличности-то кто долго удержался. Но есть ещё третья дорога, находятся люди, что и туда идут…
— Куда же это? — спросил Егор простодушно.
— А за границу или в сивера, в кулацкие банды, — спокойно ответил Трухин и посмотрел на Егора. — Но на эту дорогу с отчаяния бросаются. А некоторые иногда и от обиды. Всяко бывает.
"За границу! Вот так загадка!" Егор теребил рукой свою светлую бородку. А Трухин, словно предоставляя Веретенникову возможность думать над его словами, обращался уже ко всем, приглашая садиться на брёвна.
— Закончим барак, — сказал он, когда все уселись, — и больше в этом году не будем строить. Я думаю, на сто человек хватит четырёх бараков. Ты как считаешь? — обратился Трухин к Епифану.
— Мабуть, хватит, — ясными очами взглянул на Трухина плотник. — Тильки ще коновязи треба.
— Коновязи поставим.
Трухин заговорил о том, что предстоит сделать на лесоучастке в ближайшее время. Незаметно он стал обращаться и к сибирякам, словно спрашивая их совета. Вот ставят они барак, а потом придётся рубить тайгу, пробивать ус — широкую просеку к новым делянам, которые он, Трухин, уже наметил с директором леспромхоза Черкасовым.
— Лес там богатый, — сказал Трухин, — только беда, что река не весь забирает его. Первый сплав проходит, вода спадает, и частенько лес — готовый, в штабелях — остаётся до будущего года. Лучше бы сделать так, чтобы не зависеть от реки. Протянуть отсюда до самой железной дороги узкоколейку, грузить брёвна на вагонетки и подавать их прямо на станцию. Тогда лес можно будет и по реке гнать и вывозить на вагонетках по железной дороге.
Государство наше строится, и лесу нам нужно много, — объяснял мужикам Трухин. — Вот сейчас рабочие в городах объявили социалистическое соревнование — по завету Ленина. Если вы слыхали об этом, то должны поддержать рабочих, стать ударниками…
Мы социализм с вами строим, — говорил Трухин, обращаясь к сибирякам…
Тереха Парфёнов сидел на бревне, поставив топорище между коленями и обхватив его руками. Никакого движения не отражалось на его крупном бородатом лице, оно было су-мрачно и замкнуто. Никита сидел наклонившись и ковырял веточкой землю. Влас откинулся спиной на бревно, раскинул ноги. Егор поглаживал свою бородку.
— Есть у нас премиальный фонд, — говорил Трухин. — Кто будет хорошо работать, тех станем премировать.
Он прямо взглянул на Тереху. Тот отвернулся, медленно поднялся.
— Пошли, что ли! — проговорил Парфёнов. — А работать, начальник, мы умеем.
— Вижу, — засмеялся Трухин, вспомнив, как Тереха бросил давеча наверх бревно.
— Он у нас один за пятерых ворочает, — кивнул на бородатого сибиряка низкорослый Никита.
— Ну как, Влас, отхватим премию? — Никита хлопнул по широкой спине Власа.
— А что ж?
Трухин, слушая говор удаляющихся сибиряков, думал, что как только барак будет закончен, часть людей надо перевести с основного участка на Штурмовой. "Лес мы отсюда возьмём. Много лесу".
Трухин встал, отошёл от брёвен, огляделся. Как нарисованные ультрамарином, стояли горы. Тайга поднималась по ним уступами, зелёными валами. Только на самых дальних вершинах сахарными головами белели гольцы.
— Р-раз-два, взяли! — командовал на постройке барака Тереха.
…Веретенникову потребовалось известное время, чтобы самому разобраться в том, что ему сказал Трухин. Ясно, что колхозы надолго, может навсегда — это-то Егор прежде всего понял. Стало быть, нечего больше над этим и голову ломать. Теперь надо решать, где жить дальше. В Крутихе или ещё где? Две дороги, сказал Трухин. А третья… в сивера с кулаками. "Неуж хватает у людей совести идти за границу? Значит, есть и такие. Трухин врать не станет, мужик он сурьезный, вроде нашего Митрия Мотылькова".