Совсем по-другому, чем во все предыдущие годы, началась в Крутихе эта весна. Прежде первыми на поле выезжали мужики побогаче. Предполагалось, что они были хранителями земледельческого опыта, знают, когда и как посеять, чтобы получить лучший урожай, — недаром ведь они и богатые! А глядя на них, тянулись на пашню и другие мужики — те, что победнее, а потом уж самые что ни на есть бедняки. Уже в прошлом году, когда впервые за всю историю деревушки организовалась в ней артель, богатенькие прозевали и не первыми начали весеннюю пахоту.
Побила их артель и по урожаю.
И теперь они словно по праву должны были уступить первое место в поле колхозникам и не соваться вперёд.
Любопытно, что все эти изменения произошли в течение одного лишь года. Они являлись не только внешними, эти перемены, — были мужики, стали колхозники, — но успели уже отозваться и на людях и в ту или другую сторону повлиять на них.
Тридцатого апреля вечером Кузьма Пряхин достал из сундука дедовы сапоги. Это были превосходные сапоги — на каблуках, с узкими щегольскими носками, с жёлтым поднарядом из замши, которая прямо ласкала руку, если провести по ней потихоньку ладонью. А голенища можно всё собрать в кулак — до того они мягкие. Вот такие это были сапоги. Дед купил их ещё "в России", когда "вышла воля" и он, освободившись от помещика, задумал жениться. Было это, кажется, перед второй Балканской войной. Дед потом пришёл в Сибирь и очень гордился тем, что уберёг сапоги. Надевал он их за всю свою жизнь три раза — на своей свадьбе, в тот день, когда в Крутихе поставили часовню и приезжал исправник, и когда женился единственный сын его, отец Кузьмы.
Отец просил у деда сапоги на свадьбу, но тот не дал.
— Сам заведи, да тогда и форси. Вы, нынешние, хорошую-то вещь не берегете. Вам только дай.
Напутствие беречь дедовы сапоги Кузьма перенял и от своего отца. Да ему об этом даже и напоминать не надо было — он сам человек бережливый, чтобы не сказать больше. Но по сравнению с дедом своим Кузьма всё-таки был мот и транжира. Тот подбирал на улице всякую верёвочку и любой ржавый гвоздь и тащил в дом.
Кузьма достал из сундука сапоги, не обращая внимания на жену, которая с удивлением смотрела, как он полез рукою в прохладнее голенище сапога, расправил его, вытащил чистую тряпицу, обтёр голенище и сапог, даже подул зачем-то и опять прошёлся тряпицей. Кончив с одним сапогом, принялся за другой. Потом поставил их рядом у кровати. "Неуж надевать собрался?" — подумала женщина, но спрашивать не стала, а только покачала головой. Кузьма, не в пример деду, надевал сапоги раз пять или даже шесть. И все эти разы женщина отлично помнила. Что же такое, думала она, случилось, что муж её вытащил из сундука сапоги? Правда, завтра праздник — Первое мая, но ведь праздники бывают каждый год. И если надевать сапоги в любой праздник, то, пожалуй, от них скоро ничего и не останется. Они хотя и блестящие после чистки и на них любо поглядеть, но, по совести сказать, сырости уже боятся.
Женщина не знала, что и подумать.
Кузьма не выписался из колхоза, как некоторые, хотя и метался, переходя от одного решения к другому, пока окончательно не утвердился, что теперь уж всё равно назад возврата нет. "Чёрт её бей! — сказал он себе. — Ладно и в колхозе может быть, только чтобы все путём работали…"
Путём — крутихинское слово, означает: хорошо, правильно. О том, чтобы именно так пошли в колхозе дела, Кузьма думал больше всего.
В день Первого мая он нарядился и с утра прошёл по улице — в отличных дедовых сапогах, в синих штанах, привезённых с германской войны, и в чёрной гимнастёрке, подпоясанной широким солдатским ремнём; этот ремень Кузьма тоже берёг в память о военной службе. Он был выбрит, смотрел на всех с важностью. В школе по случаю праздника занятий не было. Там вечером собрались мужики и бабы. Сновали вездесущие ребятишки. Григорий Сапожков целый час говорил о Первом мае. Кузьма сидел в переднем ряду. Сзади, за партами и на партах, перешёптывались девки, бабы, там была и жена Кузьмы. Григорий говорил, что скоро придут на поля машины — тракторы.
— Может, нынче же мы увидим их своими глазами, — сказал Григорий.
"Вот хорошо бы поглядеть, — легко думалось Кузьме. — Сроду не видел".
Пряхин смотрел на Григория. А тот был одет тоже по-праздничному — в сапогах и гимнастёрке, подтянутый, строгий. На председательском месте сидел Тимофей Селезнёв. Ни Гаранина, ни Лариона Веретенникова не было видно. Кузьма оглядел всё собрание, но рабочего и председателя колхоза так и не нашёл. "Где же они?" — подумал он. Но и эта мысль прошла и ушла, не оставив следа.
После собрания Кузьма отправился к соседу — Перфилу Шестакову. Раньше Кузьма не был любителем ходить по гостям, а сейчас пошёл к соседу один, без жены. Он даже немного выпил у Перфила.
В это время на улице деревни появился Ларион Веретенников. Но в каком он был виде! Руки и лицо его были перепачканы не то в мазуте, не то в керосине. Только и оставалось на лице его заметным — это белёсые брови. Он упрямо сдвигал их, и они шевелились. Ларион шёл быстрой и какой-то спотыкающейся походкой. Видно, что он сильно устал. На улице его окружили молодые мужики и парни. Тут был и Мишка, сын Терехи Парфёнова. Парень держал в руках гармонь. Перед этим он, идя по улице, наигрывал, а из пёстрой ватаги, валившей вместе с ним, неслись песни. Впереди шли девки. Иногда они начинали высокими голосами запевку, а парни подхватывали, вплетая в известные слова песни какое-нибудь солёное словцо.
Девки смеялись. Каждая нарядом, бойкостью, голосом старалась привлечь к себе внимание.
Но Мишка видел только одну — Глашку Перфила Шестакова. Она была в ярком голубом платье с оборками — по последней крутихинской моде. Задорный курносый нос Глашки поворачивался иногда в сторону Мишки, глаза смотрели вызывающе. Но Глашка была такой только на людях, и Мишка это отлично знал. Наедине с ним она становилась тихой, покорной. Тихо смеялась каким-то грудным, очень приятным смехом или, положив на Мишкину голову горячую ладонь, спрашивала — когда же они поженятся?
— Ты, поди, всё о своей кочкинской думаешь, — с лёгким упрёком, чтобы сильно не обидеть парня, говорила Глаша.
— Ну что ты! — отвечал Мишка, посильнее обнимая её и прижимаясь лицом к её щеке.
Действительно, выдумал тоже отец — женить его на девке, которую он и в глаза не видел. Уж эти старики всегда чего-нибудь сообразят! Мать поначалу выговаривала Мишке, что он идёт против воли отца — постоянно бывает вместе с Глашей. Приедет отец, будет недоволен. Ну и что? Пускай приезжает! Не захочет он жениться на кочкинской девке — и никто его не заставит. "Не старое время", — думает Мишка. Всю подноготную этого дела он уже знает. Отцу приглянулась не девка, а копи богатого мужика. Будущий тесть уступит своей будущей родне за недорогую цену пару томских копей, чтобы сбыть свою рябоватую дочку и приобрести зятя. Копи-то, конечно, хороши, по если бы впридачу к ним была Глаша, а не какая-то там кикимора…
Теперь он, стоя с парнями и девками посреди улицы, разинув рот, слушал, что говорил Ларион. Да и не один только Мишка забыл в эту минуту обо всём на свете. То, что говорил председатель колхоза, жадно выслушивалось всеми. Оказывается, Ларион и Гаранин ведут в Крутиху трактор! Ещё накануне праздника о тракторе шла молва в деревне, по как-то неопределённо. Большинство сомневалось: разве дойдёт до Крутихи этакая диковина? Да есть ли она взаправду, не сказки ли всё это? Никодим Алексеев внушительно говорил мужикам:
— Враки. Нам, дуракам, чего ни скажи, а мы рады стараться — уши развешивать.
Но вот же сам Ларион Веретенников говорит… И весь он перепачкан чем-то, и от него исходит какой-то незнакомый, машинный запах. Значит, и на самом деле есть трактор! И не только есть, но и сюда идёт, в Крутиху…
— Мы его вчерась в Кочкине заправили, а сегодня повели, — рассказывал Ларион. — Да ведь эти чёртовы дороги наши! — Ларион хмурится, и брови его темнеют. — Довели почесть до самой деревни. И бензина хватило, и всё. Но что ты будешь делать — застрял он у нас тут вот, недалеко.
— Где, где? — раздаются нетерпеливые голоса.
— Да где! — сердито машет рукой Ларион. — За вторым овражком болотце есть такое, знаете?
— Знаем, знаем!
— Там и застряли, — продолжает Ларион. — Гаранин с трактором остался, а я побежал. Надо две-три слеги привезти. А вы нам, ребята, помогите.
Что тут поднялось! С минуту стоял сплошной гвалт, потом все бросились врассыпную…
Трактор, который вели в Крутиху Ларион и Гаранин, был так называемый "агитационный". Появление его в районном селе Кочкине вызывалось требованием времени: надо было показать крестьянам машинную технику, которая в недалёком будущем придёт на поля.
Ещё за день до праздника Григорий Сапожков получил известие о тракторе и сейчас же пригласил к себе Гаранина. Рабочий жил теперь у Тимофея, но с Сапожковым у него были прежние ровные отношения. Гаранин ещё выше поднялся во мнении Сапожкова после того партийного собрания, на котором представитель райкома требовал вынести Григорию выговор, а Гаранин вступился и внёс совсем другое, противоположное предложение — наказания никакого не давать и оставить Григория секретарём партийной ячейки. Сапожков в первые дни думал, что Гаранин из каких-то посторонних соображений поступил так, но потом убедился в его совершенной искренности. Да, этот человек делал всё, как должно, по его мнению, делать, не отступая ни на шаг, не кривя душой даже в самом малом.
Но когда Гаранин пришёл к нему, Сапожков встретил его сдержанно — такова уж была его натура.
— Здравствуй! — сказал Григорий. — Есть важное дело.
Елена поставила чай. Через несколько минут явился Ларион. Председатель Крутихинского колхоза, всегда обнаруживавший большое тяготение к разной "механике" и даже мечтавший когда-то для этого уйти на завод, привязался к рабочему, расспрашивал его о машинах, о жизни в городе. Услыхав теперь от Григория, что в Кочкине есть трактор, который следует во что бы то ни стало заполучить в Крутиху, Ларион обрадовался и выразил желание немедленно туда отправиться.
— Вдвоём и поедете, — сказал Григорий, обращаясь к Гаранину и Лариону. — Ночевать будете у Нефёдова, вот ему записка.
В Кочкине трактор стоял во дворе райколхозсоюза. Гаранин быстро договорился обо всём. Кочкинский паренёк, окончивший курсы трактористов в Каменске и страшно гордый от сознания того, что он поведёт по деревням первый, ещё не виданный мужиками трактор, сильно удивился, когда Гаранин, по-хозяйски осмотрев машину, сел на неё, включил скорость и поехал как ни в чём не бывало. Узнав же, что Гаранин рабочий-двадцатипятитысячник, он сразу стал с ним запанибрата и охотно посвятил его в некоторые технические тонкости.
— Ну вот что, — сказал наконец трактористу Гаранин. — Ты гуляй на празднике дома, а я заберу машину в Крутиху. Согласен?
— Под твою ответственность, Гаранин, смотри, — предупредил рабочего присутствовавший при этом председатель райколхозсоюза. — Держать один день. Чтобы третьего мая трактор был на месте, в Кочкине.
— Порядочек! — весело сказал Гаранин. — Пошли, Ларион.
Они переночевали у Нефёдова. Кочкинская коммуна стала артелью, и председателем её попрежнему оставался старый партизан. Нефедов, прочитав записку Григория, спросил:
— Зачем вам пироксилиновые шашки? Вот Сапожков пишет, чтобы я дал вам две или три.
Рабочий с недоумением пожал плечами. Ларион же сказал:
— Если просит, значит нужно.
В гражданскую войну в Сибири партизаны подрывали железнодорожные пути, по которым перевозились колчаковские войска. Это называлось у них "починять дорогу". Одним из таких подрывников был в своё время и Нефедов. Он слыл мастером делать всякие хитроумные приспособления; Григорий об этом знал. Сейчас Нефедов куда-то сходил и принёс две фитильные бомбы собственного изготовления.
— Вот, — сказал он. — Рыбу в озере глушить собирался. Если надо, возьмите.
Наутро в день Первого мая в Кочкине был митинг. Вокруг деревянной трибуны у райисполкома собрался со знамёнами народ. Ораторы призывали крестьян смело становиться на новый путь, идти в колхозы, строить их и укреплять. Митинг ещё не разошёлся, когда перед толпой, урча, вылез трактор. Гаранин сидел за рулём, Ларион шёл сзади. За пазухой у Лариона были переданные Нефёдовым две самодельные бомбы.
Народ повалил за трактором. Машина прошла кочкинские улицы благополучно. Мучения начались за селом, когда толпа мужиков, баб и ребятишек, провожавшая трактор далеко за околицу, отстала и открылась ещё не накатанная по-летнему, едва просохшая весенняя дорога. Ларион уходил далеко вперёд и возвращался назад — разведывал путь. Гаранин искусно объезжал наиболее коварные ямы, болотца и колдобины. И всё же посадил трактор в грязь. К счастью, это случилось перед самой Крутихой.
Кузьма Пряхин и Перфил Шестаков, оба чуть под хмельком, обсуждали разные дела, когда в избу вбежала Глашка. За нею вошёл Мишка Терёхин. Парень был смущён: в избе Шестаковых за последний год, когда стал ухаживать за Глашей, он был в первый раз. Перфил взглянул на своего будущего зятя и отвернулся, Мишка опустил голову. Но в это время Глаша затараторила.
— Трактор, трактор, — повторяла она.
— Где? — враз вскинулись мужики.
Через минуту они уже были на улице.
Крутихинцы в сумерках бежали за деревню. Кто-то тащил фонарь. На тарахтевшей по улице телеге лежало несколько слёг. Лошадью правил Ларион. Фитильные бомбы он оставил дома и, даже не умывшись с дороги, поспешил на лошади назад, к застрявшему трактору. Вокруг телеги, впереди и сзади, шли люди. Тут были пожилые мужики и молодые парни и девки. Кузьма Пряхин, как был в праздничном одеянии и сапогах, так и побежал вместе с Перфилом, торопясь успеть первым.
— Фонарь надо бы, — говорил Кузьма на бегу. — Пока дойдём, темно будет.
— Ефим Полозков с фонарём вперёд пошёл!
Миша и Глаша бежали, взявшись за руки. Во дворе Мотыльковых мелькнул огонёк. Это Петя Мотыльков тоже вышел с фонарём. Звенели весёлые девичьи голоса, звучал смех. Совсем уж стало темно, когда в свете фонаря, который нёс Петя, мелькнуло почему-то испуганное лицо Никулы Третьякова..
После того как Никула, прокравшись в дом Платона Волкова, закрыл вьюшку в непротопившейся печке и потравил кур, он стал панически бояться разоблачения. Раньше было много людей в Крутихе, которые его могли выдать, теперь их почти не стало. Теперь только два человека остались, которым кое-что известно… Потому Никула и бежит сейчас в этой толпе…
Только что промелькнула мятая шапчонка Никулы, как вслед за ним большими шагами прошёл Иннокентий Плужников. Он зорко вглядывался в темноту.
Трактор не дошёл каких-нибудь полутора вёрст до Крутихи. Гаранин издали услышал шум толпы и увидел мигающие огоньки фонарей. В груди у него стало теплее. Дал им работы этот трактор! Но машина тут не виновата. Дороги — вот главное, что, оказывается, надо идущей на поля новой технике. Эх, видели бы ребята с нефтепромысла, что он тут делает!
Несмотря на вечерний холод и безмерную усталость, рабочий вновь почувствовал бодрость, словно спешившие к нему люди несли её.
— Эй, эй! — кричали Гаранину с дороги.
— Эй! — откликался он.
Ефим Полозков с фонарём первый подбежал к Гаранину, несмотря на свою хромоту. Он осветил застрявший трактор. Под колёсами с обеих сторон чернели длинные и глубокие канавы.
— Ну, что тут? — спросил Ефим. Он повыше поднял фонарь.
Лицо Гаранина было тёмным, кепка надвинута на лоб, одетый поверх косоворотки поношенный пиджак в грязи… Рабочий повернул к Ефиму лицо, оно стало задорным, чуть озорным.
— Что, небось вся деревня бежит? — спросил он.
— Ага! — весело подтвердил Ефим. — Вся! Стар и мал!
— Порядочек! — сказал Гаранин.
В этот миг вокруг них зашумела подбежавшая молодёжь — парни, девки. Подъехал со слегами Ларион. Их подложили под колёса. Гаранин дал газ.
Трактор, делая резкие выхлопы, двинулся и завозился, как большой чёрный жук. Из-под колёс полетела жидкая грязь.
Слеги разлетелись в разные стороны, и машина глубже села в колею.
— Давай мости настил! — крикнул Гаранин под шум мотора.
— Настил, конечно! — Кузьма Пряхин ступил в грязь прямо в сапогах, забыв, что на нём дедова обновка, А когда опомнился, только махнул рукой: "Кончились мои сапоги, чёрт её бей". И по своему обыкновению он больше, чем другие, стал суетиться, кричать, размахивать руками.
Наконец трактор выбрался из ямы на взгорок и, урча, пополз к Крутихе. Впереди, освещая дорогу, шли с фонарями Ефим Полозков и Петя Мотыльков. А рядом с ними шагал Мишка.
Только что он гулял по деревенской улице с парнями и девчатами, только что с Глашей они забегали в дом к Шестаковым. А сейчас он идёт в толпе мужиков, парней и девок за трактором. "Вот так штука!" — думает парень. Как заворожённый, он смотрит на машину. "А что, если её сзади за колесо схватить? Остановлю или не остановлю?" Мишка любит пробовать силу, или "играть силой", как говорят сибиряки. От отца он слыхал, что дед его — тоже здоровущий был мужик! — на спор приподнимал на спине кобылу. Подлезет под животину, поднатужится и приподнимет. Да ещё посмеивается: "Я бы и жеребца мог, да, боюсь, лягаться почнёт". Знал Мишка и отцовскую силу. Ещё мальчишкой он видел, как Тереха однажды на масленице поймал на улице двух коней, что неслись, вывалив седоков, с пустой кошевой; он так садил их на полном скаку, что у севшего на задние ноги коренника залез на самые уши хомут и лопнула новая ремённая шлея. Сам Мишка пока обходился более мирными упражнениями. Бросал двухпудовые гирьки в амбаре. Только один раз он испытал своих коней — вёз с мельницы муку, и, схватившись за задок телеги и напружинившись всем телом, остановил. "Неужели эта штука посильнее томских коней?" — соображал парень. Он даже о Глаше забыл, которая затерялась где-то среди девчат.
Из озорства Мишку так и подмывало ухватиться за колесо и попробовать остановить трактор. Но опасался: а вдруг, действительно остановится? Что тогда? Ведь скажут — враждебная вылазка, всю агитацию сорвал! Только это его и остановило. Всё-таки он парень сознательный, а не какой-нибудь подкулачник.
Решение не жениться на кулачке даже ради томских коней очень подняло его в собственном мнении.