С борозды, проведённой трактором на пашнях за столбами, и началась в Крутихе эта весна. Через неделю уже все сеяли; даже Никула Третьяков вместе с другими колхозниками принимал участие в общей работе.
Трактор давно увели обратно в Кочкино. Слышно было, что шёл он теперь по другим деревням района, прокладывая первые борозды, всюду вызывая то надежду, то скрытую, затаённую злобу. В Крутихе Никодим Алексеев не мог забыть, как тракторный плуг бороздил землю за столбами.
— Истинно чёртова машина! — говорил Никодим Никуле Третьякову. — Взять бы да садануть по ней как следует какой-нибудь железиной, чтобы не ползала.
Никула жалко улыбался. Он и боялся Никодима и ненавидел. Несколько лет тому назад Никула Третьяков батрачил у Алексеевых. Тогда ещё богатые братья Алексеевы жили нераздельно. Впоследствии от них выделился Никодим. Осенью трёх братьев Алексеевых раскулачили, а Никодим остался. "Как его-то оставили?" — думал Никула. Ему не хотелось, чтобы в Крутихе был теперь хотя бы один человек, который знает про его тайные дела. А Никодим знает…
Никула отлично помнил время, когда у Селивёрста Карманова собирались богатые мужики. Третьякова туда иногда знали. Конечно, ему не по пути было ни с Кармановыми, ни с Алексеевыми. И если всё же он шёл к ним, то лишь потому, что привык всю жизнь ждать подачек и жить на подачки. От этого в характере Никулы очень резко проявлялись черты угодливости, услужливости…
Очень возможно, что когда Никула рос вместе с другими деревенскими ребятишками, у него была и смелость, и самостоятельность — он мог драться с ровесниками, разбивать чужие носы и свой не очень беречь. А может, у него от рождения подлый характер — кто станет это разбирать. Человека ведь судят по делам. А дела у Никулы такие, что лучше ему о них не думать… Ведь Платона-то раскулачили, выселили, а спрятанный им хлеб так и не нашли, он в яме! Никула, даже закрыв глаза, видел эти туго набитые зерном пятипудовые мешки с буквами "П. В." Ведь только Никула, один во всей Крутихе, знал, где был спрятан у Платона хлеб. Волков больше в деревню не вернётся, Никула это чувствовал, значит хлебом можно спокойно завладеть. Но как? Усадьба Волкова с улицы обнесена высоким забором, только сквозь щели можно что-нибудь увидеть во дворе. Зато огород с картофельной ямой — на задах усадьбы и открыт со всех сторон. Никуле хотелось перетаскать все мешки к себе в избу, в своё подполье, но он трусил, что его за этим застанут. Проще всего было бы пойти и заявить, что вот он, Никула Третьяков, знает и может показать, где лежит спрятанный Платоном хлеб. Но Никула не умел бескорыстно отказываться от чего бы то ни было. Он только тревожился — не сгнил ли хлеб в яме, не попортила ли его плесень, сырость? "Если я, — думал Никула, — перетаскаю к себе весь этот хлеб, на черта мне тогда и сеять? Буду сидеть дома на печи да в потолок плевать". Никула был так обеспокоен сохранностью чужого, не принадлежащего ему хлеба, что однажды, не вытерпев и выбрав ночь потемнее, пробрался на огород Платона Волкова. Ещё днём сквозь щели в заборе он заметил место, где должна находиться яма. Никула, согнувшись, перебежал от забора к едва заметному холмику посреди огорода. Кажется, его никто не заметил. На усадьбе Волкова, превращённой в колхозный двор, с конюшней и двумя амбарами, было тихо. Никула присел на корточки и принялся отгребать землю. Он отгребал её до тех пор, пока пальцы не нащупали сырые и холодные доски. Никула поднял одну доску, образовалась щель. Из ямы потянуло сыростью, прелью. "Ох, сгнил хлеб-то!" Эта мысль его настолько расстроила, что Никула сделал резкое движение и, испуганно охнув, полетел вниз. Хорошо, что он упал на мягкие мешки. Кажется, поцарапал неё. Никула стал ощупывать себя. И сразу же услышал громкий собачий лай — как показалось, над самой его головой. Никула весь сжался от страха. Сидел не шелохнувшись, пережидал. Лай не повторился. Никула живо развязал один мешок, набрал в карманы зерна и стал выбираться из ямы. Как ни осторожно Никула выбирался, а потом и закладывал яму досками, засыпая их снова землёй, шум он всё же поднял, и его услыхали.
У амбаров во дворе дома Волковых ходил с ружьём караульщик. Это был Филат Макаров — бывший кармановский батрак. Он услыхал на огороде какой-то странный шум, стал оглядываться, но в темноте ничего не мог заметить. Тогда Филат, по привычке жителей степных мест, пригнулся к земле и посмотрел снизу. Он ясно различил на фоне более светлого неба крадущуюся к забору человеческую фигуру.
Вот человек метнулся и буквально перелетел через забор. "Кто бы это мог быть? — думал Филат, держа в руках ружьё. — И зачем сюда приходил?" Ему представилось, что человек этот собирается поджечь амбары, а может быть — кто знает? — напасть и на самого караульщика. Филат затаился, стараясь высмотреть, откуда мог подойти к нему враг, но кругом было тихо. Под утро Филат и совсем успокоился. "Может, это мне померещилось?" — думал он. Однако ночное видение было настолько явственным, так ярко стояла у него в глазах метнувшаяся к забору человеческая фигура, что Филат утром подхватил ружьё и пошёл на огород. Ему сразу бросился в глаза высокий холмик со свеженарытой землёй. Филат догадался, что перед ним картофельная яма; такие ямы на огородах были обычными в Крутихе. "Значит, в ней что-то есть", — подумал Филат, но открывать яму не решился. Идя по огороду к амбарам, он раздумывал, что делать, кому сказать о том, что стало ему известно. Поразмыслив, Филат отправился к Иннокентию Плужникову, который был колхозным кладовщиком и, стало быть, являлся как бы ближайшим начальником Филата.
Между тем Никула Третьяков, прибежав домой, выгреб из кармана пшеницу. Жена и дети спали. Никула зажёг лампу и стал внимательно рассматривать зерно, косясь на окошко, словно с улицы за ним могли подсмотреть. Зерно оказалось здоровым, словно оно пролежало всю эту зиму в амбаре. Ни плесени, ни сырости, как опасался Никула, не было. Сухая горькая пыльца оседала на ладонях, когда он, захватив зерно в пригоршню, стал его пересыпать. Ух ты, какое это было бы богатство, если бы всё, что есть в яме, до единого зёрнышка, перешло каким-нибудь чудом к Никуле в подполье! Два года, не оглядываясь, можно было бы питаться с семьёй Платоновой пшеничкой. А потом продать излишек… Но Никула понимал, что это невозможно. Нельзя утащить из ямы всю пшеницу без того, чтобы этого никто не заметил. Даже и сегодня, когда он только разведку сделал, словно кто-то следил за ним; Никула это почувствовал, казалось, всей кожей, потому он так стремительно и метнулся через забор. "Чёрт… в яму сверзился", — ругал он себя. Но кто же мог его заметить? Филат? Никула знал, что Филат Макаров каждую ночь на бывшей усадьбе Волкова сторожит колхозные амбары. Но он надеялся: огород всё же далеко от амбаров… А кроме того, хлеб можно тащить не через забор, а сперва спустить его под высокий берег речки Крутихи. Берег недалеко. Вырыть там яму, сложить мешки… Никула снова размечтался. "Вот надо было мне так-то и сделать, а я, дурак, через заплот полез". Но видал его кто или не видал? Эта мысль мучила Никулу, и он почти всю ночь проворочался на берёзовой лавке, в набитой тараканами ветхой своей избёнке. А утром встал с дурной головой и побежал скорее в переулок, чтобы сквозь щели в заборе посмотреть, не разрыта ли яма. Но нет, всё было так, как он оставил ночью, виднелся лишь чуть заметный бугорок свеженарытой земли. "Надо было забросать яму-то старой картофельной ботвой", — подумал Никула и пожалел, что не сделал этого ночью. В последующие дни он выжидал. Ход рассуждений у него был такой: если его и на самом деле видали, тогда яму неизбежно обнаружат и откроют, а если не видали, всё будет в порядке. Никула слишком понадеялся на обычную беспечность людей. И просчитался.
Филат всё рассказал Иннокентию Плужникову.
— Ладно, — сказал он. — Нынче ночью я сам погляжу, что там есть. А ты, смотри, не застрель меня.
— Ну что ты! — Филат довольно засмеялся.
На следующую же ночь Иннокентий пришёл на огород, быстро сбросал землю и залез в яму. "Мешки… — ощупывал Плужников вокруг себя и под ногами, — пшеница… Значит, вон куда Платон Волков прятал свой хлеб! А мы-то думали, что у Егорши Веретенникова. Замок сломали у мужика. Но кто же около ямы-то ходит?
Значит, кто-то знает, что тут хлеб лежит. Надо этого человека во что бы то ни стало подкараулить".
В тот же день Иннокентий разговаривал с Григорием.
— Надо открыть яму и хлеб перетаскать в колхозный амбар, — сказал Григорий.
— Подождём, Григорий Романыч, — стал уговаривать его Плужников. — Тут какая-то махинация. Кто-то к этой яме ходит. Мы грешили, будто Егор Веретенников Волкову помогал. Ан, видно, кто-то другой. Надо это выявить!
Григорий согласился, — ему вовсе не нравилось, что его родственник ходит в подкулачниках.
А Никулу Третьякова снова стали одолевать сомнения. Что делать дальше? Начать в одну из ночей перетаскивать хлеб к себе домой? Но сколько он может унести? Мешки тяжёлые, одному мешок ни за что не поднять. "Надо вдвоём с бабой, — думал Никула. — По полмешка таскать будем". Никула выждал несколько дней, всё было спокойно. Однако он никак не мог собраться с духом пойти к яме. Ему даже сниться стала эта пшеница — будто он сидит в своей избе на мешках! А утром, проснувшись, он думал: нет, всей пшеницы ему не забрать, очень уж много её — сто пудов! Двадцать мешков — разве все их незаметно перетаскаешь? Надо бы с кем-то вдвоём…
Находясь в сильном расстройстве, Никула на четвёртый день после того, как побывал в яме, сказал о ней Никодиму Алексееву. Но тут же и пожалел об этом. Никодим сначала удивился, потом задумался, лицо его стало жёстким, как у Селивёрста Карманова, и он зло усмехнулся.
— Всё равно эту яму они найдут, — сказал Никодим; под словом "они" Никодим подразумевал колхозников. — Станут весной огороды копать и откроют. Надо этот хлеб испортить, керосином залить. Ты и зальёшь, — решил тут же Никодим. — Вот тебе деньги — тридцать рублей. Сделаешь — ещё дам. Да смотри, — предупредил Никодим, — не попадись. Попадёшься — пеняй на себя!
Не обрадовался Никула такому поручению, но и отказаться от него он не посмел. Давно уж он был связан с Никодимом одной верёвочкой. Сначала Селиверст Никулой распоряжался. Тот был человек страшный, он мог и убить… А теперь вот Никодим имеет над Никулой какую-то власть.
— Иди! — повелительно сказал ему Алексеев.
Никула, выйдя от Никодима, стал прикидывать, как всё будет делать. Он притащил от Алексеева большую жестяную банку керосина, обернул её рогожей. Облить керосином хлеб — Никула это мог сделать, по его снова охватил страх. Однако в кармане у него были полученные от Никодима тридцать рублей — деньги не малые… Ещё немного подумав, Никула пришёл к убеждению, что всё получается хорошо: ему дали тридцать рублен, а кроме того, он не всю пшеницу обольёт, три-четыре мешка себе оставит…
С этой минуты Никула начал действовать. Труднее всего оказалось уговорить жену пойти ночью на чужой огород, к чужой яме. Женщина пугалась, принималась ругаться, плакать. Никула на неё прикрикнул.
И вот настала ночь.
Никула шёл на огород Платона Волкова со стороны речки Крутихи. В руках он тащил обёрнутую рогожей банку с керосином.
Открыть знакомую яму было делом нескольких минут. Никула спустился в неё и знаками подозвал жену. В руках у женщины были пустые мешки. Она кинула ему один мешок. Никула из полного мешка в яме стал пересыпать хлеб. Пересыпав, поднял наверх. Так он поставил наверху шесть полумешков.
В этот момент послышались голоса, затем топот ног. Кто-то бежал через огород. Жена вскрикнула и кинулась прочь от ямы. Никула заметался. Он задел ногой банку с керосином, она опрокинулась на мешки. После этого Никула пулей вылетел из ямы. Но далеко он не ушёл. Иннокентий Плужников догнал его и свалил ударом кулака по шее.