Васька прибежал с улицы в слезах.
— Ты чего, сынок? — участливо спросила его Аннушка. — Кто тебя обидел?
Васька не отвечал, размазывая слёзы кулаками по лицу и мотая упрямо вихрастой головой.
— Да что случилось-то? — не отставала Аннушка; горе сына её чем-то тронуло.
У Васьки глаза сделались злыми — сквозь слёзы две голубых стекляшки.
— А чего они дразнятся! — выкрикнул он.
— Кто дразнится? — спросила Аннушка.
— Кто! Кто! Ребятишки же! Вот непонятливая!
— Васька! Как это ты с матерью-то разговариваешь! — упрекнула сына Аннушка.
— Дразнятся ещё… — жалобно сказал Васька, уронил голову на руки и заплакал ещё пуще. Аннушка едва его успокоила.
— Ребятишки говорят, что от нас тятька убежал Правда, мамка? — спрашивал Васька, всхлипывая.
— Врут они, сынок, — вздохнув, сказала Аннушка.
До самого вечера Васька не вышел на улицу, где играли ребятишки. Аннушка узнала, что сын её подрался с Пашкой — парнишкой Перфила Шестакова.
— Тот уж большой, дурак, — негодующе сказала она. — Чего он с маленькими-то связывается?
— А я его палкой, — сказал Васька. — Как дал ему!
"До чего дошло, ребятишки и то между собою враждуют". Аннушка была огорчена.
Все люди как люди, а её вот сына гонят с улицы! И чего это Егор запропастился? Шум и возбуждение, поднятые появлением в деревне трактора, подействовали и на неё. Видя, как вокруг большой, грозно рычащей машины суетятся Григорий, Гаранин, а вместе с ними Ларион Веретенников, Ефим Полозков и Кузьма Пряхин, Аннушка подумала, что и её Егор мог бы быть здесь. Неужели уж он хуже Кузьмы Пряхина?
"Пахать и сеять надо! Нечего нюни-то распускать!" — прикрикнула она на себя.
Васька поедет с нею на пашню. А куда девать Зойку? Мала ещё, чтобы жить на поле в балагане. Можно бы отвести дочь к Елене — та сидела со своим маленьким дома. "Нет, не стану навязываться, ещё подумает, что без неё мне не обойтись". Аннушка решила поговорить с Агафьей. "У нас с нею одно горе, и мужья наши вместе бедуют где-то в тайге". Вечером она отправилась к Парфёновым.
Агафья её встретила хмуро. Аннушке пришлось опять выслушать всё то же — неудовольствие Агафьи на сына, сетования, что "черти куда-то загнали мужиков, а когда они приедут — неизвестно".
— Сколько раз говорила Мишке: "Надо наварить лемех, отнеси его в кузню". Так нет же: завтра да завтра! Вот и довёл теперь: добрые люди уж на пашню поедут, а он только собирается..
— Тётка Агафья, — перебила Аннушка. — Я хотела у вас Зойку оставить, пока съезжу на пахоту.
— Оставляй уж, — помолчав, сказала Агафья, но была явно недовольна.
"Не было бы нужды, не стала бы просить её", — с горечью подумала Аннушка.
Вошёл Мишка.
— Ну, был ты в кузнице? — сердито спросила его Агафья.
— Был, — ответил парень и стал объяснять: — Там всё колхозникам вперёд делают, а единоличникам после, потом…
— Вона что! — всплеснула руками Агафья и принялась ругаться.
Прежде с этой нуждой в Кочкино ездили, а теперь вот есть и в Крутихе кузница, да оказывается не для всех, а в первую очередь для колхозников.
— А мы-то что же, — возмущалась Агафья, — не люди?
Почему-то стало обидно и Аннушке. Значит, откажут и ей, если понесёт лемеха!.
Утром в день выезда на пашню она привела дочку к Парфёновым. На этот раз Агафья встретила её уже более приветливо.
— Ладно, оставляй, — сказала она. — Ничего… догляжу за ней.
Вернувшись от Парфёновых, Аннушка стала запрягать лошадей.
Когда ещё она жила у Волковых, ей приходилось выполнять мужскую работу, быть около лошадей; она их не боялась. Так и сейчас. Аннушка уверенно запрягала гнедого коня, которого Егор купил у Платона. Чалая кобыла была в пристяжке. А на Холзаном должен был ехать Васька. Аннушка бегала по двору в стёганой тужурке, в широкой юбке и высоких броднях. Васька тоже надел бродни, а на голову обтрёпанный картуз. Аннушка набросила на Холзаного седло. Васька сейчас же подскочил и стал затягивать подпругу. Конь шумно вздохнул, бока у него стали круглыми.
— Надувается, чёрт. Ишь пузо-то распустил. — сурово сказал Васька и ткнул кулачонком коню в живот.
Холзаный одним глазом скосился на Ваську и так же шумно выдохнул.
— То-то, леший! — сказал Васька.
— Ты пошто, сынок, ругаешься? — повернулась к нему Аннушка.
— А что он надувается! — ответил Васька, с усилием затягивая подпругу.
Аннушка наклонилась над телегой, чтобы спрятать улыбку. Бедовым пареньком растёт её сын!
Пока она укладывала на телегу бороны, плуг, необходимые припасы, Васька подвёл засёдланного Холзаного к забору и стал прыгать, стараясь с забора достать ногою стремя. Наконец он изловчился и сел в седло. Стремена у седла оказались высоко подвязанными. Аннушка подошла и подвязала их пониже, проверила, крепко ли затянута подпруга.
— Вот теперь можешь ехать, — сказала она сыну.
Васька сел на коня не с левой, как должно, а с правой стороны. Аннушка ему об этом сказала.
— Ладно уж, — недовольно проговорил он. — Учат бабы мужиков!
И эта мальчишеская грубость ей понравилась.
Васька нетерпеливо ёрзал в седле: ему хотелось как можно скорее проехать верхом по улице. Пускай все видят, как он ездит! Пускай Пашка посмотрит. "Дразнится ещё, что наш тятька убежал"…
— Скорее же, мамка! — крикнул Васька и потянул повод. Холзаный резво пошёл к раскрытым воротам. Лохматый Шарик побежал вслед.
Когда уже были за деревней и Васька всё ещё переживал, как важно он проехал на коне по Крутихинской улице на виду у всех, Аннушка вспомнила, что перед выездом они не посидели пять минут, как следовало по обычаю. "Ладно уж, — со смирением сказала она про себя. — Бог даст, всё хорошо будет".
Но в первые же дни полевой страды ей пришлось очень трудно. По-мужски шагая, она шла за плугом. Тройка лошадей едва тянула его. Васька, сидя верхом на Гнедке, помахивал плёткой, надетой на руку; Гнедко натягивал постромки. В корню шёл Холзаный, а в пристяжке Чалая. Аннушка взмахивала сошным бичом. Пыль клубилась из-под плуга; земля уже начала пересыхать. Плуг прыгал в руках на каменистой полосе. В первый день Аннушка так измучилась, что едва нашла в себе силы устроить Ваське постель и сварить чай.
— Ох, рученьки мои, — жалобно проговорила она, ложась в балагане рядом с Васькой на разостланную старую шубёнку и смотря на свои вспухшие, в пузырях мозолей ладони. А ведь всё только ещё начинается. За пахотой идёт сенокос, а там страда…
Ей так ясно представился длинный ряд дней без мужа, на тяжёлой мужской работе в поле, что она заплакала. С мокрым от слёз лицом она и уснула.
На второй день первая небольшая полоска была вспахана; именно на ней Егор, уезжая, советовал Аннушке посеять пшеницу. Но кто же ей засеет? Аннушка даже за голову схватилась. Кажется, простое дело: надевай на плечо лукошко, полное зерном, и иди-шагай по мягкой, вздыбленной чёрными пластами пашне, разбрасывай из пригоршни зерно и любуйся, как оно летит и, прыгая, падает на чёрную мягкую землю. Благословен труд сеятеля! Но в нём — тысячелетний опыт. Как посеять? Не загустить бы или, наоборот, не сделать посев редким… "Надо кого-нибудь из мужиков попросить… Эх, беда, беда!"
Она запрягала уже лошадей, чтобы ехать в деревню просить Никодима или ещё кого-нибудь из единоличников, а Васька, обрадованный этим, играл с Шариком, когда на полевой дороге, проходившей неподалёку в стороне, показалась длинная вереница подвод. "Кто же это?" — остановилась и стала вглядываться Аннушка. Потом поняла: это ехали с дальних пашен за столбами колхозники. Как видно, они уже отсеялись там и теперь переезжали на ближние пашни. Подвод пятнадцать, не меньше насчитала Аннушка. Лошади бойко бежали по дороге, мужики, сидевшие на телегах, о чём-то громко меж собою переговаривались; по степи разносились их радостные голоса. Аннушке опять подумалось: почему нет среди этих мужиков её Егора? Она бы тогда не мучилась так… "Вон как они едут… весело, все вместе…" Но в тот же миг она рассердилась на себя. "Пошла кукситься! Пускай едут себе! Мне-то какое до этого дело?" Однако она всё продолжала вглядываться в проезжавших мимо колхозников. Вот они уж совсем близко. Пылит дорога под тележными колёсами… На одной из телег Аннушка заметила Ефима Полозкова. Она не могла ошибиться: слишком знакома ей была высокая и широкая в кости фигура соседа. "Вышла бы я тогда за него замуж… — усмехнулась она про себя и сразу же испугалась этой своей мысли. — Ой, что это я!" Ефим проехал, а потом оглянулся. Словно её печальная мысль долетела до него. И, узнав, повернул коня.
— Что, соседка, стоишь, не пашешь? Ай беда какая?
Аннушка смутилась и виновато опустила перед ним голову. "Уж не приколдовала ли я чужого мужика? С чего это он вдруг повернул?"
— Как же не беда, сосед, — сказала она, — никогда того не было в Крутихе, чтобы баба сеяла хлеб… Вот и стою над полем, как над могилой…
Эти слова и то, как они были сказаны, — всё потрясло Полозкова.
Он заглянул под надвинутый на брови платок когда-то так любимой им женщины, и жалость охватила горячей волной его сердце…
— Что ж, — сказал он, — может, я помогу? Только бы муж не обиделся… — Нехорошо это считалось, когда чужой мужик, не из родни, засевал бабе поле, когда её мужа дома нет…
Сказал и почувствовал, как загорелись его щёки от стыда.
Она вспыхнула, всё поняв. И, помолчав, сказала:
— Засевай! Что ж делать-то? Глядишь, не обидится… Примета-то старая, а теперь всё по-новому!
И, принуждённо засмеявшись, пошла развязывать мешки с семенами.
Вернувшись с поля и прибежав к Агафье за дочкой, Аннушка услыхала новость: Никулу арестовали…
— Какого Никулу? — спросила она, целуя Зойку.
— Да какого? — продолжала Агафья. — Один у нас Никула Третьяков.
— За что же его?
— А он ка нехорошем деле попался. Волковский хлеб-то Никула, слышь, керосином облил. Вот же пакостный мужичонка! — Агафья возмущалась искренне. — Пошто керосином-то? Ведь хлеб-то — дар божий… Нехристи, прости господи! Да будто Никулу Алексеев Никодим подучил. Того тоже в Кочкиио увезли, Никодима-то. И баба Никулина там же была…
Все эти новости были настолько ошеломляющими, что Аннушка несколько минут сидела потрясённая, не имея сил произнести хотя бы одно слово. Никула Третьяков и Никодим Алексеев арестованы! Жену Никулы тоже вызывают на допросы! Нашли картофельную яму, в которой, оказывается, Платон Волков спрятал хлеб!
Аннушке живо вспомнилось, как прошлой осенью Платон приходил к ним и предлагал Егору ссыпать свой хлеб к ним в амбар. Хорошо, что она тогда вмешалась в разговор мужиков. А Егор по простоте своей уже готов был услужить родне. Тогда Платон не нашёл, невидимому, ничего лучшего, чем начать гноить хлеб в картофельной яме! У Аннушки поднялась в сердце ненависть к Платону. Это чувство так остро она испытывала в эту минуту впервые. Она вызвала в своей памяти круглое, толстое, словно оплывшее, лицо Платона, его ласково-хитрые глаза… "Иуда! А из-за него нас обидели!" Аннушка опять представила себе всё, что было так недавно: раскрытые настежь двери амбара, гневного Егора, его решение уйти из деревин на заработки…
"Ну-ка, что теперь скажет Григорий? — мстительно думала Аннушка, идя от Агафьи. — Это он ведь всё время нёс на Егора… По его приказу к нам приходили за Платоновым хлебом".
В эту ночь Аннушка долго ворочалась на своей одинокой постели.
Григорий, сидя у себя дома, хмуро смотрел в одну точку, сосредоточенно думая. Он только что вернулся из Кочкина — ездил в райком и завёртывал по пути в милицию. В кочкинской милиции давно уже всё было по-другому, не так, как раньше. Сидел энергичный начальник. Он сам вёл следствие, допрашивая Никулу и Никодима. Как свидетельница вызывалась на допросы и жена Никулы. Григорий читал показания, и цепочка за цепочкой раскрывалась перед ним из этих показаний связь событий.
Так вон, оказывается, какую длинную нить потянуло за собою открытие спрятанного хлеба в картофельной яме Платона Волкова! Иннокентий Плужников и Филат Макаров, захватив у ямы Никулу Третьякова и его жену, даже и не подозревали, какое важное дело они сделали! Пойманный на месте преступления Никула выдал Никодима: "Он меня послал и дал тридцать рублей". Кроме того, показал, что Селиверст Карманов, убежав из тюрьмы, скрывался у Алексеева. Никула полным раскаянием пытался смягчить свою вину. Он будто бы видел Карманова у Никодима.
"Правда ли это?" — спрашивал Никодима следователь. "Правда", — отвечал тот. "А поджог сделал весной прошлого года Селиверст или кто другой?" — следовал новый вопрос. "Селиверст", — был ответ. "Где сейчас находится Карманов?" — "Не знаю". — "А кто куриц потравил в доме Платона Волкова?" — "Не знаю".
Но тут неожиданно заговорила жена Никулы Третьякова. Куриц потравил, сказала она, её муж, а послал его это сделать всё тот же Никодим.
Алексееву ничего больше не оставалось, как сознаваться. Он признал, что состоял в кулацкой организации, которую сколотил в Крутихе Селиверст Карманов. В ней состояли, кроме него, и другие зажиточные мужики, теперь уже высланные и раскулаченные.
"Напрасно я его тогда пощадил", — думал теперь Григорий, мрачно посматривая вокруг. Он сидел в избе один. В зыбке спал ребёнок. "А может, кроме Никодима и Никулы, ещё остались такие вредители?"
Он внимательно читал скупые строчки милицейских протоколов. По ним выходило, что Селиверст Карманов начал свою преступную деятельность в 1928 году. На одном из тайных сборищ у него было решено убить Мотылькова. После Мотылькова наступала очередь Григория, а за ними Тимофея Селезнёва. "Коммунистов мы изведём, — говорил Селиверст. — Нам советская власть подходит, но только без коммунистов…"
Никодим отрицал своё прямое участие в подготовке убийства Мотылькова. Но он слыхал, как Селиверст выражал намерение убить открыто, не стесняясь. "Мне это было не по душе, и я перестал ходить к Карманову", — показывал Никодим.
— Мы старались узнать у Алексеева, — говорил Григорию начальник милиции, — не было ли сговора между ним и Кармановым насчёт того, что Алексеев, мол, пока отойдёт в сторону на случай неудачи покушения на Мотылькова или провала Селивёрста. Алексеев отнекивается, говорит, что такого сговора не было. А я уверен, что сговор был! — Начальник милиции пристукнул кулаком по столу. — Никодим Алексеев после Селивёрста остался. Может, и ещё кто-нибудь есть.
Из показаний Никулы и его жены полнее вставала картина убийства Мотылькова. Уже накануне того дня, когда лошадь привезла в санях мёртвое тело, Селивёрсту Карма-нову было известно, куда Мотыльков поедет. Об этом ему сказал Никула. Он приходил к Мотылькову, чтобы точно узнать, что тот намерен был делать. Фактически Никула выполнил роль наводчика убийцы. Но кто же был убийцей? Никула утверждал, что Мотылькова убил сам Селиверст Карманов. А Генка? Никула отрицал виновность Генки…
— Сволочи! — шептал Григорий. — Почувствовали своё бессилие и бросились убивать людей!
"А мы были слепыми, — с горечью думал Григорий. — Но ничего, мы стали зрячими, нас уж теперь научили… Надо ещё пристальнее вглядываться в людей. Ещё не всех выловили. Корешки остались…"
Григорий поднял голову, услыхав стук двери в сенях. На пороге появилась Елена. Не взглянув на мужа, она прошла в куть и уже оттуда отрывисто бросила, указывая головою за зыбку:
— Спит?
— Спит, — машинально ответил Григорий.
Елена была сердита, с Григорием она поругалась из-за Егора, своего брата. "Ни за что ни про что обидели мужика", — говорила Елена. А теперь, через полтора года, выходило, что и верно Егор пострадал безвинно: хлеб Платона Волкова он не прятал, за Генку заступился на суде не зря! "Да, — думал Григорий. — Попало Егорке… Но что же поделаешь? Когда драка идёт, под ногами не путайся. А Егорша сам не знал, с кем же он — с нами или с кулаками. Вот ему и влетело".
— Как они там живут-то? — обратился Григорий к жене.
— Кто? — повернулась к нему Елена.
— Ну, семья Егорова, родня наша!
— Тебе-то какой интерес? — Елена зло усмехнулась. — Если бы ты был родня, ты бы им хоть пашню засеял. А то вон Ефимка Полозков выручал… Срамота!
— Ну-ну, — примирительно сказал Григорий, — наш колхозник, хороший сеятель. Сходи узнай — может, ещё чем помочь надо?
Он ничего не понял, а Елена так и кипела. Она была оскорблена за брата. Чужие мужики его поля сеют, каково?
…Старинный обычай, когда баба с мужиком после посева спали вместе в балагане, чтобы хлеб уродился гуще, вспоминался ей.