Вера и Генка бежали по лесу, а их настигала гроза. Только что было светло и ясно. И откуда взялась эта туча? Она показалась на небе неожиданно, закрыла солнце. Подул ветер. Деревья тревожно зашумели своими вершинами. Потом длинно, с перерывами прокатился первый гром.
— Бежим скорее! — в страхе крикнула Вера.
Она бросилась было в сторону нового лесоучастка, откуда они пришли. Но добежать туда, даже и с наивозможной быстротой, нечего было и думать: гром раскатывался уже над головой. На этот раз они забрели в лес слишком далеко. Вера остановилась в растерянности и досаде: что же делать? Можно поискать выворотень — упавшее дерево с вывороченными вместе с землёй корнями, — переждать грозу в яме, чем-нибудь накрыться сверху… Дождь в грозу может быть ливневым, под кустом от него не спасёшься. Вымокнет платье, прилипнет к телу… Будь Вера одна, это её не смутило бы. Но тут был Генка. Парень пошёл на эту прогулку в светлой рубахе и тёмных брюках, заправленных в сапоги. Грудь открыта. Кудлатые волосы на голове. Смуглое чистое лицо его было чем-то по-особому привлекательным и даже красивым. Конечно, это был уже не тот Генка, который ещё год тому назад, ходя всюду за Демьяном Лопатиным, не знал, что он будет делать завтра или послезавтра. Оттого ли, что его судьба так или иначе определилась, он имеет работу и заработок, или оттого, что он стал попросту взрослее, — Генка как-то весь выпрямился, возмужал, почувствовал себя увереннее. Даже затаённая ухмылка, которая прежде мелькала на его лице, сейчас как будто исчезла. Лицо Генки начало приобретать черты мужественности. Он стал более разговорчивым, в особенности с Верой.
Генка не прилагал никаких видимых усилий, чтобы заслужить её доверие или ей понравиться. Вера сама тянулась к нему. Сейчас она с надеждой посмотрела на парня.
— Я знаю тут одно место, — проговорил Генка.
Он схватил её за руку, и они побежали. Генка нёсся скачками, Вера еле поспевала за ним. Они миновали поляну с трепещущими на ней от ветра осинами, потом опять углубились в лес, наполненный глухим шумом. В это время забрызгал дождь. "Скорее, скорее!" — стучали их взволнованные сердца. И всё-таки они не успели. Дождь ударил сразу, закрыл всё вокруг плотной колеблющейся сеткой. Генка, бежавший впереди, на миг остановился. Рубаха его потемнела, волосы были мокрые. Вера закрывала голову платком. Генка огляделся и кинулся прямо к чему-то томному, что виднелось впереди.
"Избушка?" — удивилась Вера, когда они к ней подбежали. Четыре стены, вросшие в землю, накрыты сверху дёрном, с густо поднявшейся на нём травой. Несомненно, это была здесь, в тайге, охотничья избушка, иного назначения придумать было нельзя. Генка, подскочив к ней первым, схватился рукою за низенькую дверку, открыл её. Пахнуло землёй и прохладной сыростью. Генка и Вера оказались внутри довольно просторной избы с единственным крошечным окошком. Пол в ней был земляной, зато сделаны нары: несколько грубо сбитых досок подняты на низкие стопки, а на них сухой мох, как тёплая перина. Настоящим же благодеянием была глиняная печка с железной трубой. Под парами Генка обнаружил аккуратно сложенные кучкой сухие дрова. Тут же была и растопка: сухая береста. Генка всё это достал и развалил на полу. Осмотревшись повнимательнее, он нашёл и спички, и соль на полочке у степы. А у потолка оказался маленький мешочек с сухарями — чтобы не достали мыши или другие зверьки.
— Да здесь кто-то живёт? — ещё больше удивилась Вера.
— Не знаю, — усмехнулся Генка.
Он быстро покидал дрова в печку, положил бересту, зажёг. Сразу затрещало, и весёлый огонь побежал по сухим дровам. Железная труба стала быстро нагреваться, по избе пошло тепло. Вера встала около печки. К ней подошёл Генка, обнял её. Он просто, став рядом, положил на неё сверху свою большую руку. Вера замерла. Непередаваемое ощущение блаженства охватило её. Они стояли, а дождь лил как из ведра. Струи дождя словно пологом завесили окно, в избушке стало темно. Вера чувствовала, что ноги её тяжелеют, а горло схватывает сладкая спазма. Почему-то ей вспомнилось, что нет у неё на свете ни отца, ни матери… На глазах Веры показались слёзы. А Генка всё держал и держал свою руку. Она вся напряглась, ожидая, что он ещё сделает. А он и сам, видимо, отдался этому необыкновенному ощущению впервые испытанной близости. Вера могла стоять так, не шевелясь, бесконечно долго. Но в душу её уже закрадывалась тревога. Словно в музыке, где в хаосе сладчайших и нежнейших звуков, возникает вдруг иная, суровая мелодия, чтобы стать затем господствующей, — так и в душе этой совсем юной девушки зазвучало всё сильнее тревожное беспокойство. Как будто чей-то голос осуждающе говорил ей: "Опомнись! Что ты делаешь? Какой он, этот парень, что ты так неоглядно доверилась ему? Ведь кругом тайга, а вы вдвоём в этой землянке!" Но то ужасное, что, как она думала, могло сейчас произойти, всё не наступало. И она уже начала думать, чтобы оно скорее наступило. Вот сейчас всё здесь решится, а что будет дальше — это, в конце концов, неважно. Она ведь вольна распоряжаться сама собой. А этот парень становится ей всё дороже. "Ой, мама, о чём я думаю!" — ужасалась она и ничего не могла с собой поделать.
Генка пошевелился, рука, обнимавшая её, скользнула вниз, вдоль её тела. Но он быстро отнял её. А слёзы на глазах Веры выступили сильнее. Потом она закрыла лицо руками и заплакала.
Генка растерялся. В Крутихе на вечерках Генка, тогда ещё совсем молоденький, шутя обнимал девок — и ничего. Они смеялись, отталкивали его. А одна — Глашка Перфила Шестакова — даже смазала его как-то раз по затылку: не лезь к "занятой" девке! Эта же почему-то сразу заплакала. Генка ничего не мог понять. Но Вера уже справилась со слезами и посмотрела на Генку с благодарностью. Какой он милый и хороший! Он не воспользовался её слабостью. И опять у него это беспомощное выражение лица. Вере так и захотелось броситься ему на шею, поцеловать его… А Генка уже смелее подошёл к ней, обнял и прижал к себе. Они сели на нары. Печка топилась. Они сидели на нарах обнявшись, наслаждаясь близостью, потеряв всякое представление о том, сколько прошло времени. Между тем ливень кончился, печка угасла. Генка встал, отворил дверь. В избушку хлынул поток лесного, освежённого дождём воздуха. В открытую дверь было видно, как блестели на траве капли. И опять они сидели.
Вера говорила, что Генке надо учиться.
— Нынче все учатся.
— А ты-то сама? — спрашивал он.
— Я тоже буду учиться, — отвечала Вера.
Она размечталась. Сейчас Генка работает, как и все, на постройке бараков. А осенью можно будет подать заявление на курсы десятников. Говорят, эти курсы откроются с будущего года в Имане; сама-то Вера окончила их в Хабаровске. Генка станет десятником, они будут вместе работать. А потом… Потом Вера приедет с Генкой в Хабаровск, к Сафьянниковым. Интересно, как встретила бы его Екатерина Фёдоровна?
— Гена, — вслух сказала Вера, — ты хотел бы жить в городе?
Парень поднял голову.
— А кто у тебя есть в городе?
Он заинтересовался этим. Вера была рада. Ну конечно, не целый же век она будет в этой самой тайге. Да и он тоже.
В городах жизнь шумнее, интереснее. Вера тогда из чистого лукавства говорила Сергею Широкову, что предпочитает жить на природе. Горожанка по рождению, она ни за что не сменяет городскую жизнь на какую-либо иную. И то, что она находится здесь, временно. А он, хотя и деревенский, быстро привыкнет в городе. Наденет городской костюм — пиджак, брюки, ботинки вместо этих грубых сапог и простой рубахи.
Вера в мыслях своих примеряла на Генку городской костюм вполне искренне. Она уже видела его в иной обстановке, среди иных людей.
— В Хабаровске у меня родные, — говорила Вера. — А родилась я в Чите…
И Вера уже начала рассказывать ему о своём отце. Ей надо было выговориться, освободить себя от нахлынувших мыслей, воспоминаний. Ведь она ни с кем ещё по-настоящему не делилась своими переживаниями. Генка слушал, всё сильнее обнимая её.
Вера говорила, что отец её, известный в этих краях коммунист, расстрелян белыми и похоронен в братской могиле в Хабаровске.
— А мама тоже давно умерла…
Вера замолчала и притихла.
Молчал и Генка. Он изо всех сил удерживал себя от искушения сделать то, чего боялась и втайне ждала Вера. Только лёгкая дрожь в руках да блеск глаз выдавали его волнение. Эх! Если бы он мог… Но не может он, не может! Разные происшествия, случившиеся с ним, кое-чему и его научили. А кроме того, эта девчонка-десятник может ему сильно помочь. На этих днях начнёт рубиться в лесу просека, Вера говорит, что его поставят старшим рабочим. Вот это будет здорово! Надоело уж ему самому чертомелить. Хорошо в самом деле, если бы он стал десятником! Эх, если бы он был вот сейчас десятником!
Генка сильно сжал Веру и поцеловал её.
— Ой! — сказала Вера.
Или это ей только послышалось? Но и Генка различал приближающиеся голоса. Вера испуганно посмотрела на Генку, парень чертыхнулся. Затем они мигом вскочили с нар и, не затворив за собой даже двери, выбежали из избушки…
Вошёл Авдей Пахомович Гудков. Он сморщил нос, выругался, затворил дверь. Следом за ним в избушке появился Трухин. За плечами у Степана Игнатьевича было охотничье ружьё. Впрочем, со старой берданой пришёл и уссуриец. Оба были мокрые — как видно, попали под ливень. В сапогах у Трухина хлюпала вода, но он не обращал на это никакого внимания. Степан Игнатьевич весь был в предвкушении охоты.
Они решили сходить на кабанов. Гудков давно уже предлагал это Трухину, но у того всё не находилось времени. Ушёл в отпуск директор леспромхоза Черкасов, Трухину пришлось его замещать. Неожиданно много хлопот, доставило разрешение вопроса об узкоколейке. Приезжала комиссия специалистов из лесного треста. Она подтвердила правильность расчётов и соображений, представленных Викентием Алексеевичем Соколовым. После того как комиссия уехала, Трухину вместе с Соколовым потребовалось ещё раз уточнить конечный пункт будущей узкоколейки в тайге, чтобы, как только проект её будет утверждён, начать постройку дороги одновременно с двух концов — со стороны Имана и из тайги.
Трухину и Соколову снова пришлось изъездить на конях все окрестности. Всё же они решили, что крайним пунктом будущей узкоколейки станет Красный утёс — так назывался самый дальний в тайге новый лесоучасток. Там сейчас заканчивается постройка бараков. Часть рабочих оттуда можно поставить на просеку, по которой в будущем протянутся рельсы узкоколейки. Просеку тоже следует вести с двух концов — от Красного утёса к Штурмовому участку и со стороны Штурмового участка к Красному утёсу…
Пока шли все эти хлопоты, Трухину нечего было и думать ни о какой охоте. А между тем подсознательно в нём всё время жило чудесное ожидание того, что вот в один прекрасный день он покончит со всеми делами и скажет Гудкову, что готов поступить в его распоряжение. Старый уссуриец хорошо знал здесь охотничьи угодья на много десятков километров вокруг. Трухин на его опыт мог вполне положиться. Но не это его волновало. Он вдруг почувствовал, что словно возвращается к чему-то милому, давно забытому, и это заставляло сильно биться его сердце.
Трухин любил охоту. Давным-давно, ещё в деревне, сын учителя бегал с дробовиком по озёрам — за утками. Потом он охотился и на коз, и на кабанов. На всю жизнь осталось у него воспоминание о том, как ещё в юности был он один раз "на сидьбе", — так называют забайкальцы засаду, где скрадывается зверь. Сидьба — низенький завал из старых деревьев, чтобы за ним не видно было охотника. А невдалеке от сидьбы — "соль". Это либо естественный солончак, либо нарочно просоленная земля, на которую приходят козули. Трухин запомнил, как лежал он на сидьбе, как его жалили комары. Но вот на "соль" подошла коза; он скорее угадал её, чем увидел, и выстрелил. Гулкое эхо разнеслось по ночному лесу.
Вблизи закричал гуран — самец косули.
Кажется, что крик этого гурана до сих пор у него в ушах. Сейчас Трухин с удовольствием оглядывал избушку. Здесь, в иманской тайге, такие тайные охотничьи домишки не редкость. Делаются они скрытно, не каждый найдёт, а только опытный охотник, по особым приметам. Зайдёт в неё зверолов — и найдёт ночлег, дрова, спички, соль.
Переночует, отдохнёт, освежует добычу, а уходя, обязательно нарубит сухих дров взамен истраченных, оставит соли и спичек, а то и сухарей положит. Таков неписаный таёжный закон.
Трухин снял с себя ружьё, заплечный мешок, разулся, вылил из сапог воду. Гудков ворча присел у печки на корточки.
— Авдей Пахомыч, чья это избушка?
— Богова, — ответил с усмешкой уссуриец и тут же проворчал, — а ночёвка была чёртова!
— Да, мы словно кого-то спугнули… Кто-то был, печка тёплая.
— Вот именно "кто-то", а не охотник. Свинья свиньёй. Дрова пожёг. Запасу не сделал…
Трухин уже совсем расположился на нарах, забравшись на сухой и словно хранивший ещё чьё-то тепло мох, а Гудков всё ещё ворчал себе под нос, пытаясь разжечь сырые сучки, набранные вокруг потаенки. Кто ж это был? Не таёжник, а шерамыжник. Сразу видать по повадке — не стоящий человек. Кулак беглый… Либо бандит какой.
Гудков был сильно раздражён. Мокрые прутья, политые ливнем, не разгорались.
— Пусть тебе трижды хуже будет, на этом самом месте… Придёшь ещё раз, подлец. Бес тебя попутает, — сыпал он проклятия, уверенный, что судьба накажет нарушившего таёжный закон.
Когда Авдей Пахомович года три тому назад открыл в тайге эту заброшенную избушку, она казалась ему хорошо и надёжно упрятанной от посторонних взоров. И далеко было до неё от Партизанского ключа. А сейчас лесоразработки подошли к ней совсем близко. За Партизанским ключом в глубине тайги образовались новые лесоучастки — Штурмовой и у Красного утёса. От Красного утёса — высокой, источенной ветрами скалы — досюда не больше двух-трёх километров. На лесоучасток будут прибывать новые люди, они уж непременно найдут эту избушку, как нашли неизвестные…
— Не будет нам нынче удачи на охоте, — мрачно проговорил Гудков.
— Это почему же? — повернулся к нему Трухин.
Гудков ничего не стал объяснять, а только махнул рукой. Трухин засмеялся.
— Опять какие-нибудь старинные приметы?
— Вот она, примета… Баба здесь была! — Уссуриец поднял с пола женскую гребёнку и, словно обжегшись, бросил её в печь. Целлулоид ярко вспыхнул, и дрова наконец разгорелись…
Наутро ещё было темно, когда они покинули избушку. Впереди шёл уссуриец. Трухин поспешал за ним. Ему было приятно, что снова, как и в прежние годы, он идёт на охоту. В Имане он этого удовольствия был лишён. И очень хорошо, что он здесь, что его большая семья тоже с ним, среди природы. Он вспомнил всех своих ребятишек; они провожали его на охоту гурьбой. Вот будет у них радости, когда он вернётся…
Трухин прибавил шагу. Силуэт впереди идущего Гудкова стал обозначаться яснее. Начинался рассвет…
Спустя двое суток, после ночёвок в тайге, усталые, голод-ные, они снова подходили к этой же избушке. Разных зверей они видели, но либо стрелять в них было нельзя, либо выстрелы не приходились в цель. Примета Гудкова оправдалась. Однако Трухин не был этим смущён: он ведь ходил не ради добычи. Зато Авдеи Пахомович был сильно недоволен. Ему удалось подстрелить лишь одного кабана, да и то небольшого, "незавидного".
— Говорил же я тебе, что не будет нам удачи, — сердился уссуриец, — перебили нам охоту злые люди!
Гудков был твёрдо убеждён, что так оно и есть. И переубедить его в этом не было никакой возможности.