Неожиданный приезд Анисима Снизу, рассказы его о Крутихе, о колхозе вывели Егора Веретенникова из равновесия. Прошло немало дней, прежде чем он несколько успокоился и вошёл в обычную колею. Но всякий раз, когда он мысленно представлял себе Аннушку и ребятишек — Ваську и Зойку, — тоска по ним, по дому сжимала его сердце. Егор вновь перебирал в своей памяти всё происшедшее с ним в Крутихе и то, как он приехал сюда. Обиделся ли он на самом деле так, что бросил дом, хозяйство и потащился неизвестно куда и зачем? Конечно, была и обида. Всё-таки с ним обошлись круто. Но почему, по какой необходимости Григорий Сапожков и другие сельские активисты эту обиду ему причинили? Только ли тут была их злая воля?
У Егора и раньше возникало какое-то неясное сомнение — во всём ли он так уж и прав? — теперь это чувство обострилось. Снова появилась необходимость с кем-нибудь поговорить, облегчить душу. Егор даже испугался этого своего желания. Разговаривать с посторонними о своих личных делах было для него непривычно. Плохо или хорошо — всё надо переживать внутри себя, не высказывая никому своих затаённых мыслей, иначе рискуешь принести вред самому себе: соседи могут воспользоваться твоей откровенностью в свою пользу и в ущерб тебе. Не то чтобы Егор обязательно плохо думал о людях, нет, у него была обычная мужицкая скрытность, которая даже о вещах очевидных не позволяет говорить прямо, а всегда обиняком или иносказательно. Отчасти по этой причине Веретенников до сих пор и держал всё в себе: размышлял, раздумывал, раскидывал своей головой так и этак, ни с кем не советуясь, никого не посвящая в свои думы. Да и кого бы он мог посвятить? В деревне одна только Аннушка понимала его, разделяла его тревоги и опасения. Но слезливая бабья жалость и то, что он её муж, мешали ей посмотреть на всё трезвыми глазами. В этих случаях жена плохой советчик… Но кто же ещё? Сестра Елена? Елена ему сочувствует и желает, чтобы у Егора и Григория всё было по-хорошему, по-родственному, чтобы они не ссорились, а жили в мире. Соседи? Ефим Полозков, Перфил Шестаков… Да у них свои заботы! Егор очень подробно расспрашивал Анисима о новых порядках в деревне, но в откровенность с ним тоже не пускался.
С земляками поговорить откровенно он стеснялся. Слишком уж хорошо было им всё о нём известно. Мет, думал Егор, тут нужен человек посторонний, который бы рассудил всё здраво и помог разобраться в том, что Егору самому было неясно. В копне концов Веретенников решил поговорить с Климом Поповым.
Клим, как всегда, был чисто выбрит и подтянут. Поэтому и Егор, собираясь к Поповым, привёл себя в порядок, достал из своего зелёного сундучка чистую рубаху.
Из деликатности, свойственной простым и душевным людям, ни Клим Попов, ни его жена не задавали Егору никаких вопросов. Но на этот раз Клим спросил, почему Егор так долго не заходил. И Егор, словно его прорвало, стал рассказывать о приезде крутихинского Анисима Снизу, о вестях, привезённых им из деревни, и о своих думах по этому поводу. На столе шипел самовар, Клим и жена его, отставив чашки, смотрели на Егора так, словно видели его впервые. А Веретенников говорил нм о себе такое, чего раньше не рассказывал. И как его неправильно обвинили в укрывательстве преступника, как дали твёрдое задание по хлебозаготовкам, потом отменили, как заподозрили в содействии кулакам, прятавшим хлеб…
— Как у меня амбар-то силой открыли, тут уж я не стал дожидаться, покуда со мною ещё хуже чего-нибудь не сотворят, и уехал, — закончил Егор.
Клим с минуту сидел молча, задумавшись.
— Да-а, — проговорил он неопределённо.
Была какая-то неясность в словах Веретенникова, в то же время Егор, как видно, мужик честный. Иначе зачем бы он стал рассказывать о себе так подробно малознакомому человеку? Клим подумал, что вовсе не сочувствие его нужно Веретенникову, а нужен какой-то совет, но в чём и как — он не знал. Клим стал сам расспрашивать Егора, и постепенно перед ним раскрылась картина всей предшествующей жизни сибиряка. Сам деревенский человек, Попов очень хорошо понял Веретенникова.
— Да, брат! — повторил он уже более твёрдо. — Я, конечно, в Крутихе вашей не бывал, но думаю, что жизнь-то ведь везде одинакова. Ты, Егор, наверно, оттого пострадал, что посерёдке оказался.
— Как это? — не понял Егор.
— А вот, знаешь, бывает, что в лесу пень на дороге торчит. Какая телега ни поедет, всё равно его колёсами заденет… Выходит, ему больше всех и достаётся, этому пню.
— Эка, сравнил! — нахмурился Егор.
— Ты уж, Клим, чего-то не то сказал, — мягко проговорила жена лесоруба, конфузливо посмотрев на гостя.
— Ничего, зато так-то понятнее, — продолжал Клим. — Жизнь по новой дороге у вас в деревне пошла, а ты ей мешал, вот как я понимаю…
— Не мешал я, — обидчиво проговорил Егор.
"Эх, напрасно я начал разговор этот, — подумал он с досадой. — Разве они поймут?"
— Ну хорошо, положим, что не мешал, — миролюбиво согласился лесоруб. — А тогда почему же к тебе такое отношение было? Всё-таки зря на человека не понесут, не верю я этому. Тем более что секретарь партячейки твой зять, родня тебе. Не мог он ни за что ни про что напуститься на человека. А скорее всего было так: ты сам не знал, куда тебе идти.
— Да и теперь не знаю, — с горечью вырвалось у Егора.
— Вот видишь, — подхватил Клим. — А надо знать. Ты с кем думал жить? С кулаками?
Егор молчал, не зная, что ответить.
— Или ты думал жить с бедняками?
— Я хотел сам по себе жить, — сказал Егор. — Кому до этого какое дело?
— Э, нет, друг, — покачал головой лесоруб. — Время сейчас не такое. Надо к чему-нибудь одному приставать. А болтаться посерёдке… Да вот ты попробовал, — и Клим насмешливо взглянул на Егора. — А теперь как же дальше? Без людей-то не проживёшь. А люди, вот они: одни в одну сторону тянут, а другие в другую. Борьба меж ними. Тут и смекай, где тебе быть, с кем идти…
Егор молчал, обдумывая сказанное Климом.
— Ты на меня не обижайся, что я про пень помянул, — продолжал лесоруб. — Пни-то не такие ещё есть, покрепче. Вот в деревне у нас был один кулачище — этот уж всем пням пень! А ты человек, я вижу, трудовой и надо тебе быть со всеми трудовыми людьми. Зачем же от них-то отделяться?
Егор медленно поднял голову, лицо его просветлело.
— Это правда, — выдохнул он.
— Ну ладно, — махнул рукой Попов. — Чай будем пить. Эх, а самовар-то остыл! — воскликнул он. — Хозяйка, а хозяйка, ты чего же это самовар-то проспала?
Жена лесоруба, улыбаясь Егору, схватила со стола самовар, отнесла его к печке и стала раздувать. Скоро он опять зашипел. Они снова пили чай, беседуя о разном.
— Завтра у нас в посёлке собрание, приходи, — говорил на прощанье Егору Клим. — Послушать тебе будет интересно.
Егор обещал.
Вернулся он из посёлка на Штурмовой участок затемно. В бараке многие уже спали. Наутро Веретенников, Влас и Тереха, как обычно, вышли на свою деляну.
После постройки барака и работы на просеке сибиряки сделались настоящими лесорубами. Бригадиром у них был назначен Парфёнов. Но таких бригад — из трёх человек — стало много на лесоучастке, и сибиряки ничем не выделялись среди других вербованных. Из прибывших на участок комсомольцев тоже составились бригады рубщиков. Девушки работали на штабелёвке.
Сибиряки валили на своей деляне лес. Тереха шёл впереди, показывал рукою, какую лесину надо пилить. Он был молчалив. Бывали дни теперь, когда Парфёнов не произносил и десяти слов. Он тоже, как и Егор, думал свою упорную думу. Тереха начинал убеждаться, что поступил до крайности легкомысленно, покинув Крутиху и дом. Главное, о чём он думал, это были слова сына, Мишки, переданные Анисимом Снизу; если-де батька скоро не приедет домой, уйду в колхоз.
"И уйдёт, — рассуждал Тереха сам с собою. — Ему что, не он наживал хозяйство. И эта хороша, — негодовал он на жену. — Нет, чтобы отговорить парня, она ещё, смотришь, поддакнет. Все они, бабы, такие". Терехе нестерпимо было думать о своевольстве сына.
Молчаливые, полные тревожных дум, пилили, валили дерево за деревом Парфёнов и Веретенников, работая двуручной пилой. Влас попрежнему обрубал сучья. Он стал как будто попроворнее. Былая сонливость словно слетела с него. И одежда на Власе сидела теперь вроде бы аккуратнее. Осенью он купил в лавке новую тёплую шапку, чем несказанно удивил Тереху и дал повод Никите Шестову для новых шуток над приятелем.
— Кум, — говорил Власу Никита, — уж не жениться ли ты задумал?
Но Милованов в ответ только улыбался.
Вечером, закончив работу, Веретенников поужинал и отправился в посёлок. По дороге его нагнал молодой мужик с русой бородкой, показавшийся Егору знакомым. Потом он сообразил, что мужик этот живёт с ним в одном бараке.
— На собрание? — спросил тот, поравнявшись с Егором.
Веретенников кивнул.
— Коммунист? — задал молодой мужик новый вопрос.
— Чего? — не понял Егор.
— Ты, спрашиваю, коммунист? Партиец?
— Не-ет… — протянул Егор.
"Выходит дело, собрание-то коммунистов. А я чего туда попёрся?" — подумал он, но делать было нечего. Они пошли рядом. Егор посматривал на своего спутника, но тот шёл молча. В посёлке у одного из бараков толпились лесорубы. В осенних сумерках фигуры людей двигались, переходя с места на место; было холодно. Вспыхивали огоньки самокруток. Егор и молодой мужик подошли, поздоровались. Тотчас же отошёл от других и приблизился к Егору Клим Попов.
— Пришёл? — спросил он. — Ну вот и хорошо.
Егор увидел Трухина, Черкасова, Викентия Алексеевича Соколова. Показался из барака председатель профсоюзного комитета — рубщик Москаленко и пригласил всех заходить. Егор и Клим стояли рядом. Потом они через небольшой коридор прошли вместе со всеми в обширное помещение с рядами скамеек и стульев в нём. Впереди была сцена, а над нею протянуто красное полотнище. На полотнище — надпись: "Товарищи! Выполним пятилетку в четыре года! Выше темпы лесозаготовок!" На стенах всюду висели портреты вождей. Егор, усаживаясь рядом с Климом, потихоньку осматривался. Люди занимали места. Они переговаривались между собою, перебрасывались шутками. Егор смотрел на всё это с большим любопытством. Как видно, тут многие давно и хорошо знали друг друга. Прошёл бородатый Филарет Демченков. Даже под ватником заметны были могучие лопатки и богатырские плечи сплавщика. Егору приходилось бывать на собраниях в своей деревне, но тут, как ему казалось, было всё строже, больше порядка. Вся производственная жизнь кадровых рабочих леспромхоза, их интересы, их духовная деятельность сосредотачивались в посёлке на Партизанском ключе. Здесь была дирекция, партячейка, профсоюзный комитет, клуб, библиотека. Не беда, что всё это размещалось в бараках, бревенчатых строениях, на вид весьма неблагоустроенных. Именно отсюда протягивались нити руководства и влияния на лесоучастки. Впоследствии Егор под воздействием главным образом рассказов Клима Попова кое-что из этого уяснил себе, а сейчас он лишь оглядывался по сторонам да слушал, что говорили вокруг. Люди затихли, когда поднялся секретарь партячейки и объявил открытым "партийное собрание с привлечением беспартийного актива". Егор смотрел вперёд, где за столом сидел избранный президиум из трёх человек. Среди них был Трухин. Степан Игнатьевич, когда председатель собрания Москаленко дал ему слово, просто изложил свои мысли насчёт новых рабочих, пришедших в леспромхоз.
— Новых рабочих надо воспитывать трудом, социалистическим соревнованием, — говорил он. — А вот как нам соревнование организовать — об этом следует хорошенько подумать. Мало, чтобы соревновались коммунисты, комсомольцы, кадровые рабочие. Надо нам новых рабочих иметь в виду, в особенности вербованных крестьян…
Сбоку от президиума сидел Черкасов. Он настороженно слушал Трухина. Словно чего-то боялся. Один за другим выступали рабочие. И вот оказывалось из этих выступлений, что в леспромхозе не всё ладно. И Егор замечал, как Черкасов волновался.
— Я, конечно, беспартийный, но кое-что скажу, — густым басом гудел Филарет Демченков. — Товарищ директор, — повернулся он к Черкасову, — вы бы хоть один раз по делянкам проехали, поглядели бы, как народ лес рубит. Делянки же захламляются!
— На это десятники есть! — крикнул Черкасов. — Начальник участка!
— Десятники само собой, а вы у нас руководитель, за всем должны смотреть. Лес-то ведь наш, его беречь надо…
Когда Черкасов прерывал ораторов, Москаленко явно неодобрительно на него поглядывал.
— Товарищ Черкасов, к порядку, я вам дам слово, — сказал он однажды строго, и директор подчинился.
Егор, глядя на Москаленко, удивлялся про себя. "Ну и сила у этого мужика, — думал он, — смотри-ка ты, директора не боится, осаживает".
Клим Попов вытащил маленькую книжку, карандашик, стал что-то писать. А Егор всё смотрел туда, где рабочие говорили о вещах для него новых и потому необыкновенных. О лесе, о рубке и трелёвке они рассуждали так же, как мужики о своей пашне. Но Егора больше всего поразило не это. "Как они смело начальство-то ругают!" — удивлялся он. До сих пор Веретенников слыхал только, что разные начальники распоряжались и при этом, само собой разумеется, ругались. А здесь досталось от рабочих и самому директору леспромхоза. Почти все рабочие, критикуя неполадки, вносили какие-нибудь предложения:
— Надо писать плакаты, чтобы все знали, кто хорошо работает, а кто лодыря гоняет.
— С черепахой, с самолётом!
— Переходящее знамя завести..
— Доклад устроить о социалистическом соревновании — чтобы вся масса знала!
Среди других выступал и Клим Попов. Он говорил о том, чтобы все рабочие стали ударниками.
Собрание затянулось, но зато высказались все, кто хотел. Когда стали голосовать поступившие предложения, Москаленко сказал:
— Голосуют только члены партии.
Егор смущённо опустил руку и увидел, что сидевший с ним рядом Клим Попов поднял свою крепкую ладонь.