Комсомольцы вывесили стенгазету. Много потрудились над ней. Разрисовали красками. Коле Слободчикову было очень интересно, кто подойдёт первым, как она понравится. И его удивило, что первым появился у газеты не какой-нибудь бойкий паренёк или любознательная девушка, а серый и неприметный на вид мужичок, вероятно из вербованных. Длинное туловище на толстых ногах, сухонькое, безволосое лицо, маленькие глазки. Он так и впился в газету и читал заметки, шевеля губами.
Колю это умилило. "Таких вот и надо нам просвещать!"
— Что, папаша, интересно? — спросил первого читателя владивостокский комсомолец.
Мужик повернулся в его сторону и осклабился.
— А как же, — сказал он. — Нынче все про интересное пишут. Не при старом режиме!
Слободчиков самодовольно улыбнулся.
— Вы, как видно, кое-что понимаете, папаша, — сказал он, желая его похвалить. — Разбираетесь в политике.
— А без этого нынче нельзя, — наставительно ответил мужик.
— Ваша фамилия, товарищ? — важно спросил комсомолец.
— Храмцов, — тихо ответил мужик.
Да, это был Корнеи Храмцов. Много воды утекло с тех пор, как он убежал с постройки железной дороги, обокрав растратчика. Много он поколесил по городам и новостройкам и кое-чему научился.
Главное — поддакивать начальству, а ещё важнее — подлаживаться к комсомольцам. Это такой зубастый народ, что в споры-раздоры с ними лучше не суйся. И он усвоил обращать к молодёжи только улыбчивое лицо. А накостные свои дела делать исподтишка.
Когда к газете подошли лесорубы, он отошёл в сторонку и, оставшись в тени, наблюдал.
Накануне прошёл слух, что рабочим снизят хлебную норму. Пустил его сам Храмцов. И теперь прислушивался, заговорят ли на этот счёт вербованные. Заговорили! Прочитав заметки в стенгазете, кто-то проворчал:
— А про главное-то нету! Про хлебушко…
— А что про хлебушко? — сразу вступился Слободчиков. — Тут прошли слухи, будто снижают лесорубам хлебную норму. Чепуха. Решено снизить лодырям и повысить ударникам. Кто больше работает — тому и больше!
— Вот правильно, — поддакнул Храмцов и вызвал одобрительный взгляд комсомольца.
— А вот мне по природе вдвое больше надо! — прогудел вдруг Тереха.
— Ну что, и дадут, если норму рубки перевыполните.
— Сначала поработай, потом поешь? Нет, брат, ты меня заправь сначала, потом я поработаю! Когда серёдка сыта, и краешки играют!
— Да ведь голодных у нас нет. Разве вы голодны?
— Я не за себя…
Тереха из-под мохнатых бровей неодобрительно смотрел на Слободчикова, а тот с не меньшей неприязнью на него.
"Кулацкая образина, — думал Коля, — сразу видно, даже по обличию, где кулак, а где бедняк". И, сравнив могучую фигуру Терехи с униженной внешностью Храмцова, решил, что в его тощем теле наверняка скрывается бедняцкая душа.
"Своевольник ты, — думал Тереха. — Мало тебя родитель драл за вихры — надо мной насмешничаешь".
"Вот я его сейчас выявлю", — решил Слободчиков.
— Это кулаки хлеб припрятали. Думали постращать рабочий класс голодом, а мы не испугались — да сами их крепче настращали!
— Во-во, утеснили мужика — и остались без хлеба!
— Утеснили не мужика, а кулака! Это кулацкие разговоры!
Тереха многое терпел, но когда его принимали за кулака — этого он снести не мог. Кто-кто, а он-то знал, что такое кулак и что такое трудовой крестьянин. Кулак — это мироед, хапуга, человек неправедной жизни…
— Ты, наверно, кулака сроду и в лицо не видал! — взревел он. — Молоко на губах не обсохло, а туда же…
— Не видал, так вижу!
— Вот я тебе буркалы прочищу, чтоб ты правильно видел! — двинулся на комсомольца Тереха.
Колю заслонили ребята. Тереху схватили за рукава сибиряки. Корней Храмцов, видя, что дело принимает шумный оборот, бочком, бочком выскользнул из толпы и исчез. Пусть без него разбираются.
Разбирались довольно долго. Крутихинцы, уведя Тереху в барак, вразумляли его.
— Чего это ты, дядя Терентий, с комсомолами схлестнулся? — корил его Анисим Снизу. — Нешто не знаешь, что это не полагается? У нас вот в Крутихе разве кто с ними связывается? Это же такие зубоскалы — им только палец сунь… Для красного словца не жалеют матери и отца! Такая уж эта организация: как попал какой парень или девка в неё, так, на тебе, уже не просто парень или девка, а "передовая молодёжь"! Ничего старого уж не признаёт. Свадьба — так без попа, любовь — без отцовского дозволенья. Чуть поперёк своим же детям скажешь — они тебе сейчас: "Вы, папаша, своё отжили, так не мешайте нам идти вперёд". Что поделаешь? Мы ведь тоже в своё время со стариками-то спорили… Помнишь, как ты батяню своего на горбу таскал? Тогда ещё старая сила пересиливала… А теперь, видать, молодая верх берёт!
— Вот я ему возьму! Я ему покажу, чей верх…
— Это кому же?
— Да Мишке же, чертогану, своевольщику… Дай только срок, вернусь, я об него все кнуты-палки обломаю!
Крутихинцы расхохотались, поняв, откуда такая злость на незнакомого парня взялась у Терехи. Ведь Коля Слободчиков поначалу чем-то напомнил ему сына.
А Слободчикова тем временем "взяли в оборот" комсомольцы.
— Чудак ты человек, нам вербованных надо воспитывать, а ты их дразнишь! — говорил ему спокойный Витя Вахрамеев.
— Не могу я замазывать классовые противоречия! — кипятился Коля. — Разве у вас вокруг чуждого элемента нет?
— Есть, конечно… Но где? В ком? Надо разобраться.
— Да кто он такой по анкете?
— Середняк вроде… вербованный.
— Все вербованные держат камень за пазухой, — в горячности говорил Слободчиков. — Они так и норовят чем-нибудь подковырнуть, задать ехидный вопрос. Ты думаешь, зря они из деревни уехали? Все они подкулачники.
— Не все! — возражал Вахрамеев. — Есть среди них батраки бывшие, есть кандидаты партии. Да и этот Парфёнов. Что он тебе? Работает хорошо.
— Не защищай ты их! Тоже мне защитник нашёлся! — Коля фыркнул и сердито посмотрел на Витю.
Друзья готовы были поссориться.
— Некомсомольские, непартийные твои рассуждения! — доказывал Слободчиков Вахрамееву. — С такими рассуждениями недалеко и до оппортунизма. Смотри, Витька! Я тебе сейчас здесь это по-дружески говорю, а дойдёт дело, скажу по-другому и в другом месте! — не сдавался Коля. — А в этом бородатом верзиле не один, а два кулака сидят!
— Да, кулака у него два, и здоровых. Как он их поднял-то… беда!.. — пошутила Вера, стараясь примирить друзей. — А вы знаете, ребята, что этими кулаками он неплохо деревья валит и брёвна катает?. Надо, чтобы за нас были такие кулачищи, а не против нас!
Долго продолжалось обсуждение фигуры угловатого мужика, в чём-то не согласного с комсомольцами. Но уж никто, конечно, и не вздумал обратить внимание на другого мужика, любителя почитать стенгазету, что пробирался тем временем в дальние бараки и шептался с какими-то людьми. Он прятал нечто за пазуху и становился толще; незнакомцы что-то доставали из складок своей одежды и становились тоньше.
Когда он пошёл по посёлку, медленно, точно опоённый конь, в животе у него что-то булькало…
— Эй, Егор! Дядя Терентий! — вбежал к своим землякам Никита Шестов. Лицо у него было хитровато-весёлое, в руках — плоский жестяной бачок со спиртом. — Давай! Зальём нуждишку! Выпьем! Смотри-ка, чего я достал! Из-под полы… заграмоничный…
Он был уже выпивши. Егор Веретенников понюхал спирт.
— Да, не наш, запах тяжёлый.
— Стоит ли? — сказал Анисим.
Но Тереха, Егор и Никита уселись на нарах. Разбудили Власа.
— Пей, Егор! — требовательно протягивал Никита чашку с разведённым спиртом Веретенникову. — Начинай, дядя Терентий, — обращался он к Парфёнову, — развеселимся!
Водка стояла тут же, на нарах. Тереха не торопясь взял чашку, подул на неё и выпил. Выпили и Егор с Никитой. Не отстал и Влас. Завязался громкий разговор.
Никита спрашивал Егора, что тот будет делать, когда сезон кончится, — здесь останется или домой поедет?
— Не знаю! — выкрикнул Веретенников и покрутил головой. — Я покуда ничего не знаю. Обида у меня на Гришку…
— Долго ты её таишь, — сказал Никита. — А, ну ладно! — махнул он рукой. — Чёрт её бей! Споём песню! Запевай, Егор!
Егор запевал:
Отец мой был приро-о-дный па-а-харь,
А я-я…
— А ты — уж не знаю, кто, — смеясь, перебил его Никита. — Ни крестьянин, брат, ты, ни рабочий…
— А верно! — снова покрутил головой Егор. — Давай тогда другую.
Ой да ты, кали-инушка-а, разма-а-ли-инушка-а…
Егор покачивался. Тереха сидел прямо; выпивая, он трезвел. Влас расплывался в блаженнейшей улыбке. А Никита весь находился в движении.
— Моя баба скоро сюда приедет, — вдруг сказал Влас. — Вот оно письмо. Грозится! — и он помахал конвертом.
— Да неужели? — удивился Никита. — То-то ты, брат, новую шапку купил! А я свою бабу тоже вызову. Здесь останусь! — решительно объявил он.
Сибиряки принялись горячо обсуждать интересовавший их вопрос о возвращении или невозвращении в Крутиху.
И неожиданно в их нестройный хор вмешался посторонний голос.
— Эх-ма, да не дома! Вот уж мне деревенщина! Куда ни попадёт — всё её домой тянет: от калачей-пряников на чёрные хлеба! Чего вы там не видали в своей Крутихе-то?!
Это подал голос ввалившийся в барак лесоруб Спирька — молодой тонкоголосый мужичонка из вербованных. В последнее время он то и дело привязывался к сибирякам, подлипал к ним. Всё сбивал собраться в артель да ехать куда-то с ним на новые стройки, за большими заработками.
Вот и сейчас он хлопнул на стол бутылку спирту и сказал:
— Пей за моё здоровье — секрет открою!
Крутихинцы выпили. Дарёное — чего не выпить. Раз человек ставит — зачем отказываться.
— Не в деревню надо ехать вам. В Камчатку — вот куда! — тонким голосом крикнул Спирька. Лицо его после выпивки покрылось красными пятнами, а глаза помутнели. — В Камчатке такие нужны — двужильные. Невода тянуть. Красную рыбу ловить. Там её столько с моря-окияна в речки прёт, что жители граблями гребут! Когда сезон, путина, — ешь доволя! Пей доволя! Деньга идёт сдельно, с улова. Тамошние рыбаки деньжищ этих не знают куда девать! И опять же спецовка не то что здесь — ботинки да ватники. Там, брат, одна спецовка капитал! Сапоги — аж до пупа, с завязками. Плащи — брезентовые с капюшонами. Полный ватный костюм… Эх, братцы, кроем всей партией! Пей моё здоровье!
— Чего-то ты больно щедрый, ай чего казённое пропиваешь? — покосился на него Парфёнов. Этот молодой мужик сразу ему не понравился — пустельга.
— Сапоги пропиваю! — покрутил головой, ловко вертевшейся у него на тонкой шее, залихватский Спирька.
— Босой будешь лес-то рубить?
— Зачем это босой? Государство спецовку даст! Новенькую… Как по закону! Рабочего человека у нас, брат, не обидят!
— Зачем же тебе давать? Опять пропьёшь.
— А и пропью! Только не здесь, а на новой стройке! Когда мне новую спецовку получать! Вот как здеся. Завтра должны мне что положено выдать, а что я с собой с Магнитки привёз, то я сейчас ликвидирую! У меня же не склад — вещевой мешок!
— Значит, ты со стройки да на стройку до первых сапог? — усмехнулся Тереха.
— Ага! Как сапоги получил — так и айда! С Магнитки на Иман, с Имана на окиян! Вот он я, весь таков! Хочу всю Расею посмотреть. За молодые годы все стройки обежать! А потом уж на одном месте стариковать буду!
— Да ты ж, значит, летун, Спирька?!
— Летун! Я летун — человек лёгкий. Я не кулак, не скопидом! Я жизнью пользуюсь, как мне дала советская власть. Всеми благами — всласть!
— А вот по шее тебе не накласть?! — встал вдруг Тереха. — Брысь от нас! Понял?
И вид Парфёнова был столь грозен, что Спирька, подхватив недопитый спирт, выскочил из барака как-то смешно, на полусогнутых ногах.
Крутихинцы долго пьяно хохотали.
Затем завели спор-разговор о несправедливостях жизни.
И по всему выходило так, что власть у нас самая справедливая, а вот люди ведут себя не так, не по справедливости. И если бы все жили как полагается, по честному труду — какая бы хорошая жизнь была!
Вошёл незаметно Корней Храмцов и прилёг на нарах. Он внимательно слушал пьяный разговор мужиков, и чем дольше слушал, тем больше злился. Никто не ругал ни власть, ни колхозы… А ведь, оставшись одни, могли бы дать языкам волю!
Ему очень нужно было выяснить — кто здесь, среди этого разного народа, может быть ему другом, кто врагом. И всё не мог увериться.
Вот этот жилистый, бородатый мужичина. Ведь это что твой медведь. Такой пойдёт ломить, только подними его… Эх, сила!
Он смотрел с завистью на Тереху и боялся подойти к нему со своей дружбой. А ну как ошибёшься? Такой ведь и подомнёт, как медведь… У него нет этого деликатного понятия, как у комсомольцев…
И в это время комсомольцы вошли в барак.
По всей стране в эти дни проводился сбор средств в фонд индустриализации страны, как писалось в стенгазете. Вот комсомольцы и пошли с подписными листами.
В барак к сибирякам пришли именно Слободчиков и Вахрамеев, потому что после горячего спора всё же решено было, что Коля должен помириться с бородатым мужиком. Выяснить его подлинное лицо как раз и поможет проводимое "мероприятие". Как он отнесётся к сбору средств в фонд индустриализации? Если настоящий кулак — постарается сорвать, будет против.
— В фонд индустриализации? Как же, читал в газетке. С нашенским вам удовольствием! — изогнулся Храмцов, доставая потёртый кошелёк и вынимая из него засаленные, помятые трёшницы. В животе у него уже не булькало. И был он тощ по-прежнему.
Скрюченными пальцами он взял перо и расписался, положив несколько трёшниц прямо на подписной лист с разукрашенным заголовком, где картинно были изображены дымящиеся трубы заводов и красные флаги.
Завидев ребят, сибиряки прекратили свой разговор, и тот самый бородач, который поднял кулачищи на Колю, вдруг, завидев его, осклабился и, растопырив руки, заорал:
— А, крестничек, сынок! Иди в кумпанию! Да иди, иди, не бойся! Не гнушайся мужиками!
— Иди, Коля, — подтолкнул его Вахрамеев, — видишь, мириться зовёт.
И Коля сделал было неуверенный шаг. Но в это время Вера, схватившись за щёки, проговорила:
— Товарищи, да ведь он пьян!
— И все они пьяны, — отшатнулся Коля.
— А ну, айда, ребята, садись с нами! — орал Тереха и делал загребающие движения руками.
— Товарищи лесорубы! — крикнула Вера, подойдя к столу и увидев кружки со спиртом. — Что вы делаете? Ведь завтра же на работу вам… Завтра не выходной!
— А ништо…
— Всю работу не переделаешь!
— Если не погулять, чего ж тогда и работать!
Оглядевшись, комсомольцы обнаружили, что пьяны не только сибиряки, но и другие лесорубы, что вваливались в двери, как мешки. Падали на пол, на нары. Иные тут же, свалившись, храпели. Другие, поднявшись, лезли с пьяными объятиями.
Завидев подписной лист, сыпали горстями мятые денежные бумажки.
— Денег? Дадим! — орал Тереха. — Ты только уважь мужика, он тебе всё отдаст. Последнюю рубаху… Выпей, выпей со мной, я тебе сто рублей дам! — тыкал он жестяной кружкой в плотно сжатые губы Коли Слободчикова.
— Нет! — отрезал Коля, — мы принимаем деньги только у тех, кто даёт сознательно… А так — нет, нет, не надо!
Оскорблённый в самых святых чувствах, он свернул подписной лист и вышел из барака. За ним выбежала Вера, и едва вылез из объятий мужиков Вахрамеев.
Всклокоченные, потные, злые, комсомольцы зашли в другой барак. И там шла пьянка вовсю. И дым, и ругань, и топот ног, и песни…
— Срыв, полный срыв всего мероприятия, — говорил Слободчиков, стоя в дверях. — И всё этот бородатый затеял! И сибиряки эти с ним заодно. Он ведь бригадиром у них… От них и пошло!
— Что мне делать? Я пропала… Не выйдут завтра на работу! — ужасалась Вера. — Уж если лесорубы начали пить… я-то знаю, что это такое!
— Сама виновата — не ставь в бригадиры беглых кулаков! Мы об этом вопрос поставим! — вынес суровый приговор Слободчиков.
Витя Вахрамеев не возражал. Он был сражён, убит, обескуражен.
— Ай, ай, ай! Что делается, что творится! В холодную бы зачинщиков! — сокрушался Корней Храмцов, стараясь быть на виду у комсомольцев.