Пьянка в бараках наделала много шуму. Почти никто из вербованных не вышел на работу. Стало известно, что между вербованными и комсомольцами на Штурмовом участке чуть драка не произошла. А кое-кто уже разносил слух, что драка была… Трухину, как начальнику лесоучастка, пришлось со всем этим разбираться. Он пришёл на Штурмовой утром. Гулянка же, начавшись накануне вечером, продолжалась всю ночь. Нестройные, громкие, а то и просто дикие звуки, перебиваясь, неслись из бараков. Мужики вылезали наружу, совались головами куда придётся, теряли шапки и рукавицы. На эту картину, стоя чуть в стороне, смотрел председатель профкома рубщик Москаленко. Он тоже только что сюда явился.
— Видал, яку тут постановку зробили? — усмехнулся Москаленко, заметив Трухина. — От черти, дорвались…
К Трухину подбежал Коля Слободчиков.
— Сволочи! — крикнул комсомолец. — Явная вражеская вылазка! Даже некоторые комсомольцы попались на удочку классового врага, напились и не вышли на работу!
Коля стал сердито перечислять по фамилиям комсомольцев, которые принимали участие в попонке.
— Поставим вопрос о них на комсомольском собрании. Поисключаем к чёртовой матери из комсомола, будут знать!
— Погоди, не горячись, — сказал ему Трухин. — Лучше объяви-ка своим комсомольцам: пускай идут все в третий барак.
Слободчиков пошёл собирать комсомольцев, а к баракам уже подъезжал Черкасов. Он приехал в лёгкой тележке.
— Что тут такое происходит? — издали закричал Трухину Черкасов. — Мне передавали, что драка, поножовщина? С этими вербованными мы ещё наплачемся, — говорил он, подходя. — Ты, Степан Игнатьевич, как будто их идеализировал? Вот полюбуйся! Навербовали разной швали неизвестно откуда! — Директор леспромхоза был сильно раздражён. — Теперь от этого пришлого народу жди разных неприятностей!
— Какой же этот народ пришлый? — возразил Черкасову Трухин. — Он не пришлый, а присланный по организованной вербовке и по комсомольской мобилизации.
— Да тут, я уверен, беглые кулаки есть! — вскричал Черкасов. — Какая же это организованная вербовка?
— А что же, и есть, и даже, может быть, сейчас, когда ты это говоришь, кулаки тебя слушают. Но это ничего не доказывает. Кулаки могли проникнуть и в среду крестьян, присланных по организованной вербовке. А чего ты хочешь? — Трухин прямо взглянул на Черкасова. — Ты хочешь, чтобы наш леспромхоз был каким-то райским уголком, избавленным от классовой борьбы? Чтобы тут была тишь и гладь? Нет, Павел Петрович, так, пожалуй, не выйдет! Есть и будут проявления классовой борьбы, может быть ещё более острые. К этому надо быть готовым. А с нынешним случаем следует хорошенько разобраться…
— Да, да, обязательно разобраться! — ухватился за новую мысль Черкасов. — Наказать виновных!
Но подлинного виновного во всей этой истории не так-то легко было обнаружить.
Трухин прежде всего позаботился, чтобы на лесоучастке люди вышли на работу. Когда взволнованные всем происшедшим комсомольцы собрались в третьем бараке, он им сказал просто:
— Никакого митинга мы с вами устраивать не будем. Берите сейчас пилы, топоры — и на работу!
— Айда, ребята! Пошли! — зашумели комсомольцы.
С гомоном они выбежали из барака. К ним пристроились рубщики из крестьян и кадровые рабочие. К середине дня почти все на лесоучастке вышли на работу.
Трухин в это время разговаривал с Витей Вахрамеевым и Колей Слободчиковым. Тут же был и Сергей Широков. Какая-то совсем не юношеская сдержанность появилась у Широкова в последние дни. Он словно стал строже, взрослее. В глубине души у Сергея была рана. Эта картина, когда он увидел Веру рядом с Генкой, и так близко друг к другу, что ни в чём уже не осталось, как ему думалось, никаких сомнений, картина мучительная и отравляющая ему жизнь, так и стояла у него перед глазами. Вся ярость Сергея направилась против Генки. Веру же он считал беззащитной, запутавшейся в своих чувствах глупой девчонкой.
Сергей слушал, что говорил Вите Вахрамееву и Николаю Слободчикову Степан Игнатьевич Трухин.
— Почаще надо вспоминать указание Ленина — что мы строим новое общество из того человеческого материала, который остался нам от старого мира. Это значит, что те, кого ещё сегодня считают несознательными, пройдут, может быть, долгий путь воспитания трудом, жизнью. Сделают такой переход, что ли. Переход в новое состояние. Да и не отдельные люди даже, а все мы вместе, всё общество… Мне кажется, что это обстоятельство никак нельзя забывать, когда мы имеем дело с человеком трудовым, но заблуждающимся и даже отсталым. Вот Коля Слободчиков говорит чуть ли не с осуждением: вербованные, вербованные! А что такое вербованные? Многие из них впоследствии станут хорошими производственниками. Нам надо иметь в виду, что в эту первую свою пятилетку мы не только планы индустриализации выполняем, когда новые заводы строим. Мы людей переделываем, их сознание поднимаем. А это важнее всего. Ведь человек, а не кто-либо иной, трудовой человек строит и делает всё на этой земле…
Трухин замолчал. Молчали и комсомольцы. Беседа, открытая, задушевная, шла уже много времени… Коля Слободчиков вначале топорщился, но затем присмирел и сейчас тоже внимательно слушал Трухина.
— Конечно, среди вербованных могут быть скрытые враги, — продолжал Трухин, — и даже обязательно есть. Надо зорко к людям присматриваться. И тут Николаи, безусловно, прав, — повернулся он к Слободчикову. — Но от врагов надо же отделять людей заблуждающихся, помогать им находить верную дорогу! Тот же сибирский мужик Парфёнов, на которого вы так воззрились… Он совсем не кулак. Но явно — убежал из своей деревни, чтобы не вступать в колхоз.
— Подкулачник! — сказал Слободчнков.
— Нет и не подкулачник, — не согласился Трухин. — Это из тех людей, что "сами по себе". И судить о нём нужно не только по словам, а больше всего по делам. Мне говорили, что Парфёнов хорошо работает. Это немаловажно. Через отношение к труду многое можно увидеть в человеке. Да я бы вообще предложил, уже если говорить о Парфёнове, вызвать вам его бригаду на соревнование. Как вы на это смотрите?
— На соревнование? — протянул Слободчиков. Для него такой поворот беседы был совершенно неожиданным.
— А что? — сказал Трухин. — Почему бы и не вызвать? Начали бы соревноваться комсомольцы с вербованными. Это был бы хороший почин.
— Давай, Колька, вызовем! — вдруг загорелся Витя Вахрамеев. — Степан Игнатьевич правильно говорит! Мы сколько раз на комсомольском собрании постановляли организовать соревнование среди вербованных, а толку нет. Давай начнём!
Слободчиков поломался, но в конце концов согласился с предложением начальника лесоучастка.
— А Сергей напишет об этом поярче, — обратился Трухин к Широкову. — Стенгазету надо новую вывесить… О пьянке написать, что она подстроена врагами, которые хотели поссорить вербованных крестьян с комсомольцами.
Так же оно и было на самом деле. Как-то ловко подбросил нам эту контрабанду, и как раз в такой момент, когда сезон только начинается и надо развёртывать дело. Хотели нам ноги подбить, а мы через это перешагнём и ещё выше станем!
Трухин поднялся. Широков с давно знакомым чувством уважения посмотрел на него. "Как ловко всё повернул Степан Игнатьевич!" Этому умению из обычных как будто посылок делать необычные, но единственно верные выводы у него можно было поучиться. Сергей представил себе в положении Трухина бывшего секретаря райкома Марченко. Тот, конечно, такими "мелочами", как разбор ссоры, не стал бы заниматься, а поручил расследовать кому-нибудь из подчинённых, потребовал "материал" и изрёк приговор. Стукалов создал бы "дело". А Трухин жестокому столкновению между сибиряками и комсомольцами придал новое и неожиданное значение.
Когда Трухин ушёл, Сергей остался с Вахрамеевым и Слободчиковым, чтобы помочь им составить социалистический договор.
— Ну, крутихинские, болит башка-то? — кривился Никита Шестов, оглядывая лица Егора и Терехи, сумрачные в тёмном утреннем лесу.
— Да уж болит! — сердито проговорил Парфёнов, примериваясь к большой пихте. "Эх, как мы гуляли-то! Неладно", — с осуждением к себе думал он.
Сибиряки вышли на свою делянку и очень удивились, увидев перед собой комсомольцев. Впереди выступал Витя Вахрамеев, за ним шли Слободчиков и Койда. Слободчикову было мало приятно видеть Тереху Парфёнова, но он переломил себя. В свою очередь Парфёнов не показал и виду, что недоволен Слободчиковым и помнит старое. С похмелья он всегда испытывал чувство стыда перед людьми и был склонен к раскаянию.
Комсомольцы подошли и остановились. Витя заговорил. Он предлагал сибирякам заключить договор на социалистическое соревнование.
— А зачем это? к чему? — хмуро спросил Тереха. — Мы и так не худо работаем.
Витя быстро оглядел Егора и Власа и обратился уже к ним.
— Товарищ Парфёнов правильно сказал: можно работать и без договора… — говорил Витя.
Он стоял перед сибиряками — простой русоволосый паренёк в зимней шапке и ватных брюках, в больших валенках; к ним было обращено его круглое молодое лицо. Позади Вахрамеева переминались с ноги на ногу на одном месте его спарщики. Было холодно, дул колючий ветер. Не обращая на это никакого внимания и глядя прямо на высокого бородатого мужика Тереху Парфёнова, Витя думал в эти минуты лишь о том, чтобы как-нибудь яснее и понятнее объяснить сибирякам ясный ему самому смысл соревнования.
— Можно работать и без договора, — повторил Витя. — Да вы, кажется, так и работали. — Он помедлил, как бы ожидая подтверждения, затем продолжал. — Но всё же я думаю, что договор нам надо заключить. А почему? Да потому, что мы с вами тогда будем относиться к труду более сознательно. Лучше будем работать, всё время помня, для какой великой цели трудимся. Это и простои сократит и перекуры убавит… Перекуры очень много лесу отнимают, — говорил Витя, всё более воодушевляясь. — Мы как-то подсчитали по одной бригаде вербованных, что они за день больше часа проводят за перекуром. За три дня — три часа, а за неделю или полторы — полный рабочий день. Получается, что они за неделю около тридцати кубометров прокуривают! А сколько простоев наберётся, если подсчитать по всем бригадам? Понятно, куда это выходит?
— Понятно, — сказал Егор. Он воспринимал всё очень серьёзно.
Тереха молчал. Он был согласен слушать Витю Вахрамеева и даже поступать так, как тот предлагает, но со Слободчиковым не хотел бы иметь дела. Влас смотрел на комсомольцев с явным любопытством.
А Витя Вахрамеев продолжал рассказывать сибирякам о пятилетке, о социалистическом соревновании.
— Договор заключить мало, — говорил Витя. — Надо по-ударному работать и помогать друг другу… Некоторые думают, что если, скажем, мы вперёд выйдем, то хвастаться будем, своими успехами гордиться, а о тех, с кем соревнуемся, забудем. Это не дело…
Тереха пропустил эти слова Вити мимо ушей. Если уж соревноваться, то кто кого обгонит, а так — какой же интерес? — думал он. Терехе даже на одну минуту показалось сначала, когда он слушал Витю, что и всё это дело-то напрасное — соревноваться с молодыми парнями. Разве могут ребятишки выдержать против настоящих мужиков? Но задорный вид Коли Слободчикова словно подстегнул Тереху. "Погоди, ужо увидим, какие вы есть работники", — из-под кустистых бровей взглянул он на комсомольца лукаво. На этом он мысленно и остановился. Когда Витя кончил свою краткую речь, он спросил сибиряков:
— Как вы смотрите насчёт договора? Мы ждём вашего ответа.
— Мы согласны! А? Как вы, мужики? — живо повернулся Тереха к Веретенникову, к Власу, к Милованову.
Вот уж не ожидали они такой прыти от своего бригадира! А Коля Слободчиков насторожился: уж не новый ли подвох?
— Только ты, парень, скажи: это какой договор? На бумаге? — спросил Тереха.
— На бумаге, — ответил Вахрамеев, который, зная нелюбовь мужиков к бумажности, держал отпечатанный по форме договор в кармане.
— Ага, — сказал Тереха. — Тогда другое дело — раз на бумаге. Подпишемся, чтобы крепко было. А то мы весной на штурме тоже соревновались, а вроде как понарошку! — Он никак не мог забыть, что ему тогда не заплатили.
— Нет, нет, тут настоящий договор, — проговорил Витя Вахрамеев, бережно вытаскивая из кармана договор. Развернул его и стал зачитывать обязательства. Листок шуршал от ветра, руки у Вити были красные. Но слова он произносил ясно.
— "Выполнять нормы не менее чем на сто двадцать процентов… Не иметь ни одного прогула… Содержать в сохранности инструмент…"
Тереха всё внимательно прослушал и затем, обратившись к Вите, стал дотошно выспрашивать его об условиях соревнования.
— Сто двадцать процентов… это как? Ты, парень, нам объясни, — гудел он.
Егор посмеивался про себя над Терёхиной обстоятельностью.
— Не бойсь, не обманем! — засмеялся вдруг Коля Слободчиков, которому дотошность Парфёнова тоже показалась забавной.
— А ты, парень, держись! — повернулся к комсомольцу Тереха. — Ловок на словах, посмотрим, каков ты на деле! Тоже подписку дай! — строго закончил он.
Затем с серьёзным и даже суровым видом снял рукавицы, заткнул их за пояс, взял у Вити листок, попросил карандаш и, сказав:
— Кажи, где тут расписываться-то? — большими буквами вывел свою подпись — за всю бригаду.
С первого дня соревнования Тереха неукоснительно стал требовать от десятника сведений о выработке. Если рубщики, придя вечером в бараки, пили чай и вскоре заваливались спать, то десятники сидели ещё с лампой в своей каморке в одном из бараков и подсчитывали выработку. А их то и дело торопил молодой паренёк — комсомолец, которому организация поручила заполнять доску показателей.
Десятником у сибиряков была Вера.
Вечером она подсчитывала выработку. Глядя на неё тёмными поблёскивающими глазами под строгими бровями, большой, бородатый сидел на лавке Тереха. Он уже минут десять торчал в каморке десятников и не уходил, а терпеливо ждал, когда Вера кончит подсчёт.
— Ну? — проговорил Тереха, заметив, что она подняла голову от стола.
— Семь с половиной кубометров, товарищ Парфёнов, — сказала Вера. — А норма — шесть. Значит… — и Вера назвала процент выработки.
— Семь с половиной… — повторил Тереха. — А у этих сколько? У комсомолов-то, будь они неладны? — Парфёнов махнул рукой, и что-то похожее на смех послышалось Вере.
Она взглянула на Парфёнова, а тот и верно смеялся. В густой, с сильной проседью чёрной бороде сверкнули Терёхины белые зубы. Вот удивились бы крутихинцы, если бы увидели этого вечно хмурого и чем-то озабоченного мужика смеющимся! Но Тереха смехом своим маскировал неловкость, нежелание своё показать кому бы то ни было, как ревниво он следит за показателями на доске.
На этот раз выработка и у сибиряков и у бригады Вити Вахрамеева была одинаковая.
— Ишь, черти! Ну, ну! — говорил Тереха, поднимаясь с табуретки и выходя из каморки.
С минуту он постоял на дворе, на морозе, потом прошёл в свой барак, нехотя сообщил Егору и Власу результаты дневного труда и лёг спать. Егор только усмехнулся: он отлично понимал душевное состояние своего земляка и соседа. Всю жизнь он знает Тереху. Скуповат и по-крестьянски прижимист Парфёнов. До сих пор заработок, возможность принести домой побольше денег двигали им. Что же случилось сейчас с Парфёновым? Ведь не из-за одного лишь заработка он беспокоится и о выработке своей и о выработке молодых парней — комсомольцев, с которыми соревнуется? Егор и в себе чувствовал что-то новое, неизвестное ему раньше. Ну какое ему, казалось, дело до чужого труда, до чужой работы? Веками люди так трудились — всё себе и для себя. А тут вот что-то такое происходит в душе — и свою работу стараешься выполнить хорошо, сделать как можно больше, и за соседом следишь, стремясь его перегнать. А перегонишь — вроде самому неудобно: ты вперёд вышел, а товарищ твой отстал. И тебе непременно надо помогать ему. Помогать, чтобы вместе идти вперёд.
Сложными были эти новые мысли Егора. Если бы в прежней его жизни было что-нибудь похожее на эти новые чувства, он мог бы сравнить их с нынешним своим состоянием, приложить свою мерку и успокоиться. Но ничего похожего он ещё никогда в своей жизни не испытывал. "Так вот оно какое, соревнование", — думал Егор. А Тереха опять словно замкнулся и ушёл в себя. Но каморку десятника он не уставал посещать ежедневно.
Однажды всё же наступил этот момент, когда комсомолец — рисовальщик плакатов вывел своей кисточкой: "Сегодня впереди всех бригада тов. Парфёнова — 202 процента. Привет лучшим ударникам!" Плакат повесили в бараке.
— Хвалю, — прочитав об успехах земляков, сказал зашедший в барак Никита. — Пускай знают наших, сибирских!
О бригаде Парфёнова, как одной из лучших среди вербованных на Штурмовом участке Иманского леспромхоза, написала в коротенькой заметке районная газета. Газеты на участок принёс из посёлка Сергей Широков. Тереха подошёл к нему и попросил себе одну. Не полагалось раздавать газеты, но Сергей уважил просьбу Терехи.
Тереха же, взяв из рук Сергея пахнущий типографской краской листок, долго читал заметку, водя пальцем по строчкам и беззвучно шевеля губами. Кончив читать, он аккуратно свернул газету, достал бумажник, в котором у него хранились все документы, и положил её туда.
В бараке Тереха с довольным видом осматривался вокруг. Доказал он всё-таки комсомольцам, как надо работать! Эти парни, вроде Слободчикова, думают, что они во всём самые главные. Ан нет. Настоящий-то мужик, если захочет, гору свернёт. Он власти опора…
В сознании значительности этих своих мыслей он и зашёл на делянку к комсомольцам. До этого он ни разу у них не был. "Пускай уж они приходят, если надо. А я-то чего пойду?" — так рассуждал он раньше. А сейчас, наказав Егору и Власу зачистить вырубленный участок и сжечь сучья, Парфёнов, как великан из сказки, появился перед комсомольцами. С Витей Вахрамеевым он поздоровался за руку, а Койде и Слободчикову лишь милостиво кивнул. Парни пилили толстую лесину с разветвляющейся в третьей четверти ствола вершиной.
— Гляди, плясать начнёт, проклятая, — сказал Слободчиков, взглянув наверх.
— Петька, тащи вилку, — приказал Койде Витя Вахрамеев.
Койда, бросив топор, притащил вилку — длинную крепкую палку с узловатой рогулькой на конце.
В это время лесина покачнулась в стволе, словно ожила. Витя не успел вытащить пилу, её сильно зажало. Коля Слободчиков бросился к вилке, схватил её и упёрся ею в лесину. Какое-то мгновение дерево клонилось в сторону, противоположную той, куда бросились Вахрамеев и Койда. Коля изо всех сил напирал вилкой на ствол. С полным спокойствием смотрел на это Тереха, но лишь до тех пор, пока дерево не стало валиться на Слободчикова. Оно словно по какому-то капризу изменило направление падения, или, как говорят лесорубы, стало "плясать". "Эх, ведь задавит парнишку!" Тереха подбежал к Коле, схватился за палку, нажал. Но вдвоём с одной палкой было плохо: друг другу мешали.
— Отойди! — прохрипел Тереха.
Коля отскочил. От напряжения на лбу у Терехи вздулись синие жилы, но он всё же преодолел страшную силу тяжести. Дерево вновь качнулось в нужную сторону и грохнулось наземь, подняв тучи снега.
Красные, задыхающиеся, бежали к Терехе комсомольцы, а он, бросив вилку, махнул рукой и пошёл прочь.
Комсомольцы, возбуждённо крича, стали между собою переругиваться.
Тереха вернулся на свою делянку и проработал до вечера. А вечером в бараке к нему подошёл Коля Слободчиков.
— Терентий Иваныч, — сказал комсомолец. — Вы меня простите за то… помните? — Слободчиков говорил почти сердито; не легко, видно, было ему виниться перед мужиком.
"Ну что ты поделаешь с этой молодёжью! Нашумят, накричат по молодости, а потом одумаются…" В груди у Терехи шевельнулось отцовское чувство.
— Ничего, парень, с кем не бывает, — прогудел он. — Ладно… У меня свой такой… в деревне. А поучить его, боюсь, некому!.
В конце месяца в бараках прошли собрания.
— Выполним пятилетку в четыре года! — призывали лесорубов ораторы.
В бараке, где жили сибиряки, висела стенная газета, в которой писалось о пьянке. "Разоблачим происки классового врага!" — выделялся в ней крупный заголовок. Но среди читателей газеты Корнея Храмцова уже не было. Он перешёл на другой участок. Исчезли ещё несколько лесорубов, лица которых никому не запомнились.
В начале ноября выпал и плотно лёг на землю первый настоящий снег. Прошла короткая, но свирепая пурга. Метельные вихри раздували перед бараками белые костры. В сизо-молочном тумане маячили сопки, лес стал голым. Но люди в лесу работали горячее, чем всегда.