Зима. Снега, снега. Вся тайга в глубоком сыпучем снегу. Задолго до рассвета начинают будоражить не ушедшую ещё ночь скрипы саней у бараков, людские голоса. Это суматошливое движение на лесоучастке прекращается не скоро. Бегают десятники, торопливо раздавая наряды, назначая рубщикам делянки. Покрикивают на лошадей трелёвщики. Лошади заиндевели, из ноздрей пар валит… Подгоняемые возчиками, они одна за другой уходят по укатанной дороге на просеке в глубину леса. Немало времени пройдёт, пока все рубщики и трелёвщики соберутся, разойдутся и разъедутся по своим местам. Мрак понемногу рассеивается, и вот уже занимается над вершинами жёлтых сопок на востоке скупая зорька, бледная и лёгкая вестница дня.
Гаснут далёкие звёзды. Затем нехотя поднимается солнце; оно не стремится забираться высоко, к зениту, а совершает свой путь какой-то урезанной дорогой, поднимаясь над одной сопкой и скрываясь за другой, ближайшей. Световой день короток, и люди стараются его удлинить. Поэтому они и встают в пору, когда ещё, как говорится, "черти в кулачки не бьются", а возвращаются в бараки глубоким вечером. Пилят и рубят при свете костров.
Сибиряки выходили на работу вместе со всеми. Егор Веретенников привычно уже брал в руки разведённую и направленную с вечера пилу. Тереха захватывал топор. С топором же шёл и Влас.
Егору зимняя работа в лесу правилась. Она напоминала ему дни молодости, когда приходилось в Скворцовском заказнике пилить дрова. Выходили они тоже тогда в лес несколько человек, шумной вольной артелью. В лесу разделялись. Начинали пилить в полушубках, кончали — в рубашках. Всё пролетало мимо — и малиновые зори, и голубой, в снегах, полдень. А что за прелесть потом, поздним уж вечером, сидя на свежем пне, закурить с устатку и, не чувствуя ни ломоты в костях, ни тяжести в руках, идти в зимовье, сидеть там и пить чай — крепкий, ароматный, настоенный, кажется, на самих запахах елового леса. Пить чай и разговаривать — немногословно, так, чтобы не подумали, что парень задаётся или хвастается. Разговаривать по-сибирски — сказать и помолчать, опять сказать… Пошутить при случае, но не слишком расшучиваться — зубоскалов народ не любит. И вот уже свеча погасла, и ты накрылся полушубком с головой, но кто-то ещё что-то рассказывает, и глуше доносятся до тебя эти голоса. Потрескивают дрова в железной печке; печка жарко топится. И первое видение — на границе сна и яви — посещает тебя. Что-то очень привычное, родное, кровное. Ты засыпаешь. И мнится, что ещё только минуту назад — всего лишь одну короткую минуту — бормотали тебе лесные лешие из тёмных углов зимовья какую-то небыль. А ночь уж прошла. Рассвет. Трещат углы и стены от мороза. Поворачивайся, парень, живее! Послушай, как звенят прокалённые стужей чурки. Любо стукнуть их топором! Топор-колун на длинном топорище в руках. Шире расставляй ноги, парень, посильнее размахивайся. Р-раз! Летят чурки поленьями, растут поленницы; бугрятся под рубашкой мускулы, горячая кровь бунтует в жилах…
Зима. Голубые снега. Чёрная, ещё не разбуженная солнцем тайга. Молодость. Сила. Да есть ли что-нибудь на свете чудесней такой жизни, когда труд и счастье неразделимы!
Егор Веретенников работал в иманской тайге, а видел себя в родных краях. Но и здесь многое было ему по нраву. Одно только бередило его душу: тоска по дому, по семье… Клим Попов сравнил его с пнём, что очутился посреди колеи, с пнём, который задевает каждое колесо. Горькое это сравнение Егора сначала обидело, а потом он раздумался. Пока дерево растёт, оно никому не мешает, наоборот, оно может радовать глаз, им любуются, оно даёт плоды, самый вид его украшает землю. Но вот дерево загнило, остановилось в росте. Снаружи оно ещё зелёное, а внутри — гниль, пустота. Дерево умирает. Потом оно падает. Остаётся пень. Не заводятся ли и в душе нашей такие пни?
С тех пор как Егор Веретенников, придя на собрание в посёлок, неожиданно для себя обнаружил, что Клим Попов, с которым он завёл здесь такое хорошее знакомство, что этот всегда аккуратный и подтянутый человек, который ему так понравился, коммунист, он сделал и некоторые другие сажные открытия. Своих сельских коммунистов он как-то побаивался. А этого вот нет! То, что Клим коммунист, а он беспартийный, ничуть не нарушило начавшейся дружбы. А почему бы это? Егор стал раздумывать. От него идёт это новое чувство, или от Клима Попова? Может быть, Клим Попов и его товарищи более настоящие коммунисты, а Григорий и его крутихинские товарищи — похуже?
Да вроде бы и нет, если разобраться… Здесь всё, что появляется нового, всё, что поднимает народ на новые дела, начинается коммунистами — это Егор знает, — всё идёт из рабочего посёлка, где существует комячейка. И в деревне тоже всё ведь от комячеешников. Там они — против кулаков, за колхозы. Здесь — тоже против классового врага и за хорошую коллективную работу. В чём же разница?
И тут вдруг он догадался: разница в том, что сельские коммунисты его сильно задевали, а эти нет! От тех только и жди беды… А от этих ничего плохого лично для себя он не ожидал… Вот лодырям, лентяям, шептунам, пробравшимся сюда кулакам от них не поздоровится… А ему, честно работающему человеку, нечего опасаться!
Так почему же он своих сельских опасался? И тут Егор подумал: ведь в той своей жизни он и сам-то был не так чист, как в этой… Коня-то всё-таки у Волкова почти задарма прикупил. Баб-то, соседок, за хлеб, данный взаймы, заставлял в жнитво дарма на себя поработать… А если бы и здесь он стал дружить с летунами, лодырями, подрывать общее дело, разве не опозорился бы перед здешними коммунистами?
Вот выпил он недавно, погулял. И ничего плохого будто не сделал. А как на него налетел Клим Попов! Ой-ой-ой, что ему было!
— Ты, — говорит, — что же, Егор, а? Вместо того чтобы людей остановить, сам на спиртягу кинулся!
— Да ништо не сделалось… Ну, погуляли маленько… Ну, покуражились. На работу-то мы вышли? С похмелья-то ещё хлеще лес валяли… Сибиряки наши — это, знаешь, какой народ! — пытался отговориться Егор.
Но Клим не отставал:
— Тут дело не только в гульбе, а более тонкое. Откуда спирт взялся, ты подумал?
— Да, когда нюхнул, — вроде не нашей очистки, загра-моничный..
— Вот то-то! Контрабандный это спирт… А раз так, значит незаконным делом пахнет! Значит кто-то доставил его, пробравшись через границу… Кто-то принёс сюда тайно, и кто-то распределил по баракам скрытно. И этот кто-то мог быть только враг… Друг таким зельем с заграничным запахом не угостит!
— Это верно, — должен был подтвердить Егор.
— Куда уж верней! И вот ты, вместо того чтобы насторожиться и трезво посмотреть, кто же угощает, сам упился! Чем бы помочь нам разобраться, кто этот невидимый бродит среди нас, — вместо этого заставляешь думать, что и ты не наш!
От этих слов у Егора душу заледенило.
— Что ты, Клим!
— Да я-то на тебя надеюсь. А вот со стороны как ты выглядишь в этом деле?! Нельзя быть таким… ни нашим, ни вашим… нейтральным, брат… Мы здесь все на посту. Ведь граница рядом… А за ней притаился враг. Караулит нас денно и нощно!
Егору понятна стала своя плохость в этом деле. И захотелось исправить ошибку. Помочь Климу разобраться, где эти чужие…
И ещё одно чувство затеплилось в его сознании. Прежде дружба с Климом как-то тяготила его своей односторонностью. Клим — своими разговорами, своими знаниями, своим большим пониманием жизни — много давал Егору, но сам ничего не получал от Егора полезного… И словно бы не нуждался в его дружбе.
А тут, оказывается, и ему Егор может быть полезен! Значит, и Клим нуждается в Егоровой дружбе… А это ведь и не только Клим. Он не сам по себе, а за ним стоит комячейка и все коммунисты… Значит, он нужен и даже может быть полезен им!
"Вот как дело-то оборачивается… Вот, Гришка, как здесь понимают Егора-то!"
Ругался и Клим, не простил Егору провинки, да почему-то не так обидно… Потому что это не просто ругань была со всеми попрёками и давними раздорами, а была это… как её звать… самокритика.
Чем же он всё-таки поглянулся Климу-то? Конечно, своим трудом, работает на совесть… А кроме того — откровенностью… Ничего ведь не потаил от него… Вот что в жизни-то, оказывается, важит! Такие делал выводы Егор во время своих раздумий.
Когда он вспоминал гулянку в бараках, у него тоскливо ныло под ложечкой при мысли о том, почему не он выгнал явившегося соблазнять лесорубов Спирьку, а Тереха. Если бы он сделал это, ему как-то легче было бы глядеть в глаза Климу Попову.
В середине зимы на лесоучасток приехала бригада северных лесорубов. Только что начал практиковаться способ посылки профессионально опытных рабочих, чтобы они показывали вербованным и другим новичкам на производстве усвоенные ими приёмы труда. На этот раз среди приехавших в Иманский леспромхоз были карелы и поморы из архангельских лесов. Карелы — плечистые, светловолосые, с лицами кирпичного цвета — показывали на лесоучастке образцовую рубку. Все они и одеты были одинаково — как будто налегке и в то же время тепло: в серых шерстяных фуфайках, в вязаных шапках. Шапки надевались на голову плотно, закрывая шею и оставляя открытым лицо; лесорубы были похожи в них на древних витязей с картинки. Они пилили лес споро, без видимого напряжения, словно механически, — одними и теми же движениями, выработанными у них, может быть, с детства. Только от фуфаек у них валил пар. Тужурки из "чёртовой кожи" кучкой лежали на срубленной лесине. Карелы работали молча. Ни одного из тех криков, что сопровождают постоянно падение дерева: "Эй, поберегись! Эй, чего рот разинул?" — криков, сдобренных руганью, Егор, стоя в толпе местных рубщиков, не услыхал, точно карелы действовали по взаимному уговору, заранее зная, в какую сторону упадёт дерево, куда оно ляжет, послушное их воле. Два лесоруба подходили к лесине, один посматривал на вершину, другой зарубал, широкими взмахами всаживая топор в древесную мякоть. Пила мелькала с завидной лёгкостью — не визжала, а почти бесшумно выбрасывала прерывистые струйки опилок, и они летели густо, как мука из-под жернова на водяной мельнице.
— Вот это да! — переговаривались в толпе.
— Спецы своего дела…
— Пилы у них свои?
— Да нет. Со склада.
— Свои пилы!
— Я тебе говорю, со склада. Люди же врать не станут…
— А ну, кто удалый, подходи! — предлагал Трухин. Он стоял вместе со всеми, с наслаждением любуясь искусной работой лесных мастеров.
Вызвались Коля Слободчиков и Витя Вахрамеев.
— Давай, ребята, — подбадривали их, — покажи нашу сноровку!
Витя смущённо улыбался, когда один из карелов отошёл от начатой лесины с подрагивающей в ней пилой, сказав по-русски:
— Комсомол — наша смена! — и широко развёл руками. — Лучше работать должен!
Но что-то не ладилось у комсомольцев. Пила в их руках была не так ловка. Шла натужно. И руки работали не так дружно.
— Мало каши ели… наши!
— Слабы против природных-то умельцев!
— Видать, от сохи, на время…
— Дайте нам ихнюю пилу! — задорно выкрикивал Коля Слободчиков, он не хотел сдаваться. — Всё дело в пиле!
Окружающие добродушно смеялись:
— Не горюй, ребята! Показывай, как не надо пилить!
— Без слёз ученья не бывает!
…Вечером в барак к землякам пришёл Никита Шестов.
— Видел карелов-то? — спросил он Егора.
— Видал, — ответил Егор. — Здоровы они работать.
— На морозе в одних вязанках робят. И потому им жарко, что перед тем чай с водкой пьют! Спирт льют в чайники! По норме им так положено, — сообщил Никита с завистью.
— Ну, уж это ты, брат, тово… — усомнился Егор.
— Даю слово! — поклялся Никита.
С некоторых пор он усвоил обиходные на лесоучастке слова — "привет", "даю слово", "давай", и даже ироническое "жители" Авдея Пахомовича иногда мелькало в его речи. Никита прочно приживался на новом месте.
— Сам же я испробовал, — уверял он Егора, — вот хлебнул этого чайку!
— И тут успел. Как же это ты? Чай, незнакомые люди.
— А вот так. Прихожу я к ним один раз утречком. Они там, в бараке-то, в отдельности своей бригадой живут. Печка у них в комнате стоит железная, широченная, раскалилась, прямо аж красная. На печке четыре, а то и все пять чайников. Чистенько. Их всего-то одиннадцать человек, а на работу завсегда десять ходит. Один остаётся вроде как дежурной стряпкой. По переменке они, так: сегодня, к примеру, ты остаёшься, завтра я. Значит, прихожу. Поздоровался. Дело обсказал. — Никита со значением умолк, подчёркивая этим важность того дела, с которым он приходил к карелам. — Ну вот. Один у них немного по-русски толмачит; приглашает меня: чайку, дескать, с нами. Что же, не откажусь. Сел. А кружки у них здоровые. Наливают: "Пей!" Эх, брат ты мой, я как хватил, поверишь — ни вздохнуть, ничего. Горячая водка! Во рту как пламень.
— В чаю-то? — переспросил слушавший Никиту Тереха. В тоне его слов ясно слышалось: "Эк ты плетёшь, парень".
— В чаю, как есть! — расширил глаза Никита. — Понимаешь, мне-то как? Выплюнуть — нельзя, всё ж таки в гостях. Глотать — жгет, прямо нет возможности. Покривился, покривился, что поделать — проглотил! Вот этот Эйна, который по-русски понимает, сказал по-своему: дескать, не может человек принимать по-нашему. Ну, тогда мне дали другую кружку. Хлебнул я: чай как чай…
— Они, может, посмеяться над тобой? — спросил Егор.
— Какое! — воскликнул Никита. — Ладно бы смеялись, а то сидят, чай пополам с водкой дуют, в одной руке хлеба добрый кус, в другой кружка. Намолачивают почём зря, только за ушами трещит. А сами — молчок.
— То-то они красные какие, рожи-то, — с неодобрением сказал Тереха.
А Никита говорил о своих новых знакомцах с увлечением. Веретенников готов был ему позавидовать. "Молодец Никитка, везде успел, так и надо", — думал он.
Егор видел и архангельских лесорубов — приземистых бородатых мужиков с поморским выговором — и даже перекинулся с одним из них словами. Поморы ходили по делянкам вшестером, показывали, как надо держать пилу, как валить дерево, то и дело повторяя:
— Так… Баско… Хорошо…
— Что ты мне говоришь "баско", — сдвинув шапку на затылок со вспотевшего лба, говорил пожилому помору Парфёнов. — Ты нам толком покажи всё как есть, весь свой секрет. На то вас сюда и прислали, за то вам деньги плачены!
— Пошто серчаешь? — уставился на него архангельский старик с коричневым, обожжённым ветрами лицом и голубыми глазами. — Серчать не надо, надо спрашивать. Чего непонятно — всё скажем. Ты покажи — мы поймём.
— Ну-ко, Митенька, давай-ко… Давай-ко, милёнок, покажем… Нешто мы за деньги, мил человек! Деньги мы и дома заработаем… Мы свою науку для общей пользы преподаём!
— Да я разве что… — отступая, заговорил Тереха.
Поморы стали учить сибиряков, как определить направление падения дерева по расположению ветвей. Но первая же высокая, в два обхвата, мачтовая лиственница, выбранная Терехой, задрожала и, обрушивая град сучьев, неудачно упала поверх уже сваленного кедра.
— Вишь ты… ай, как худо, — покачал головой помор.
Тереха сам понимал, что свалил дерево неудачно, — придётся трелёвщикам повозиться, пока увезут эти два дерева, брошенные одно на другое.
— А ты бы заранее предупредил! Учитель… — огорчился он.
— Так вот и учу, как не следовало!
Дальше росла осина, за нею снова кедр. Тот, кого звали Митенькой, подошёл к кедру, стукнул топором, пошёл дальше.
— Чего же он? Надо валить, — сказал Веретенников.
— Валить? Нет, — покачал головою пожилой помор. — Это дерево валить нельзя, оно пустое. Болонь-то у него хорошая, а серёдка-то как труба. Ну-ко, Васенька, стукни разок!
Васенька — средних лет мужик с курчавой русой бородой — стукнул по кедру обухом топора. Дерево зазвенело, как пустой бочонок.
— Слыхал? — повернулся помор к Егору. — Ну то-то, милёнок!
— Знаете своё дело, ничего не скажешь! — с уважением посмотрев на архангельских лесорубов, сказал Егор.
— Вы что же, так по всей России и ездите? — спросил он.
— Да, ездим, — ответил помор и пронзительно взглянул на Егора своими голубыми глазами, — мастерство не таим, не по старинке живём. Всем показываем, чему с детства учены.
— Век жил, лес для себя рубил, а не знал, что и в этом простом деле наука есть! И такие спецы, что их за тысячи вёрст, как диковинки, напоказ возят!
— Расчёт, значит, есть возить-то нас, милёнок. А ты не удивляйся, а учись… Приобретай специальность.
— Куда уж мне! Я мужик, пахарь.
— Не хочешь — не надо, — строго сказал помор. — А пошто завидуешь?
Егору стало неловко. Словно бы разговаривал он с серьёзными людьми понарошку. Перед ним был рабочий народ, деловитые, солидные люди, уверенно делающие своё дело. И он действительно завидовал им.