А между тем в Крутихе событие накатывалось на событие, как волны в половодье. Не успела создаться лжеартель из богатеньких, как этот "кулхоз", по меткому выражению местных остроумцев, тут же ликвидировали.
Затем на собрании актива было решено раскулачить Луку Карманова. Вслед за ним — братьев Алексеевых. И вот дошла очередь до Платона Волкова.
С новостью насчёт Платона рано утром пришла к Аннушке, жене Егора Веретенникова, жена Терехи Парфёнова. С тех пор, как Парфёнов ушёл в Каменск и стал работать вместе с Егором, она стала частенько бывать у Веретенниковых.
— Как выселяют? — спросила Аннушка и непонимающе уставилась на соседку.
— А так, идём смотреть!
Аннушка быстро оделась и поспешила на улицу. Несмотря на ранний час, народу было много. Из двора во двор переходили мужики, бабы, взапуски носились ребятишки. По улице, пересекая дорогу, прошёл Григории Сапожков, Аннушка увидела его и отвернулась. Её сердце забилось тревожнее, когда она стала подходить к дому Платона Волкова. Что-то необычайное и странное ещё издали привлекло её внимание. Все ворота и двери дома были открыты, как при выносе покойника… Особенно поразили её ворота, которые, сколько помнила Аннушка, никогда не открывались; на поле или по другим делам выезжали всегда с заднего двора. А ворота эти — высокие и широкие, двустворчатые, с узорами, деревянными солнцами — стояли перед улицей, подавляя своей высотой соседние приземистые избы. Они венчали глухой тесовый забор, которым богачи Волковы отгородились от всей деревни.
За этими воротами оставили однажды сиротку Аннушку её братья после смерти матери. Испуганным зверьком пряталась она по уголкам большого дома, пока не заставлял её выйти строгий окрик дяди Никандра или тётки — жены Платона. Никандр стучал посохом в пол, поучал её скрипучим своим голосом, жена Платона, случалось, била её. Так Аннушка росла. Труднее было зимой, когда все взрослые, почему-то всегда злые и раздражительные, сходились вместе в этом доме. Аннушка старалась не попадаться лишний раз им на глаза. Зато хорошо было летом — в поле, на лугу, в степном раздолье. Там, казалось ей, и люди становились добрее…
Теперь Аннушка, стоя в кучке столпившихся мужиков, баб, ребятишек во дворе у Волкова, смотрела со стороны, что творилось вокруг. Она не жалела Волковых, её страшила своя судьба. А что, если бы они с Егором успели стать богаче? Лучше построить дом… больше чем у других завести скота… Вот так бы пришли и к ним и распахнули все ворота и двери? Да ведь и приходили…
Она вспомнила, как сбивали комсомольцы незапирающийся замок с амбара, и почему-то усмехнулась… Аннушка повернула голову в сторону амбара Волковых. Дверь в него была распахнута… Там ходили, громко переговариваясь, мужики. Несколько человек таскали из сараев и из-под навеса хомуты, седёлки, наваливали всё это в кучу. На куче сидел Петя Мотыльков с карандашом и бумагой в руках; он что-то записывал. Из дома вышел Тимофей Селезнёв. Потом Аннушка увидела Григория Сапожкова и Лариона Веретенникова. Ларион прошёл по двору.
— Запрягай! — крикнул он и махнул кому-то рукой.
Два мужика выкатили из сарая поместительную телегу на железном ходу. Один из этих мужиков был Ефим Полозков. И Аннушка впервые позавидовала его жене… у которой муж сам раскулачивает, а не боится, что его раскулачат.
Иннокентий Плужников вывел из стайки серого рослого коня и стал запрягать его в телегу. В это время на крыльце дома появился Платон. Аннушка, прячась в толпе, видела его хорошо. Бледный, словно ослепший, он спустился по ступенькам, ощупывая их ногами, прошёл несколько шагов, остановился, сдёрнул шапку.
— Граждане! Крестьяне! — выкрикнул Платон.
— Ну, ну! — перебил его Иннокентий Плужников. Он запряг лошадь и наблюдал теперь за Волковым. — Потише ты!
— Нет, я скажу! — снова крикнул Платон. — Никому, самому злому врагу своему, не пожелаю пережить то…
— Ладно, ладно, — нетерпеливо сказал Иннокентий, — без агитации, слыхали!
Плача, вышла жена Платона, за нею двое детей.
Теперь Аннушке на миг стало жалко Волковых. Но люди вокруг неё не разжалобились.
— Конец волковскому гнезду!
— Ликвидируется как класс…
— Это что же, в тюрьму?
— Зачем в тюрьму? На выселку… Туда, где некого им эксплуатировать!
В ушах её звучали новые, пугающие слова, на которые и ответить-то нечем.
— Да-а, — раздумчиво протянул кто-то, — пожил Платон Васильевич в своё удовольствие. Было дело..
"Пожил"… — Аннушка вспомнила того самоуверенного и важного Платона, на которого и она столько лет работала, и муж её успел потрудиться. И чувство жалости от этого воспоминания у неё прошло. Она взглянула на жену Платона, на ребятишек уже равнодушными глазами. "Небось не пропадут", — подумала она. Аннушка не видела, как усаживались Волковы в телегу, как парнишка, сын вдовы Домны Алексеевой, вывозил их со двора. Аннушка повернулась, чтоб идти домой; вдруг дорогу ей перешёл Григорий Сапожков, словно предрекая какую-то беду всем своим суровым обликом… И она побежала прочь, кусая платок, чтобы не заплакать от какого-то непонятного испуга.
Давно, в дни, которые кажутся сейчас Григорию очень далёкими, он думал, что неизбежно настанет минута, когда всё, что сделали плохого братья Волковы, будет раз и навсегда отомщено. Григорий вспоминал своего отца, и тотчас в его воображении возникала фигура старшего Волкова. Вот и сейчас, казалось, выйдет из этой стайки или из-за этого амбара появится Никандр Волков в своей лисьей шапке с плисовым верхом. Что-нибудь скажет сердитое скрипучим своим голосом, застучит палкой.
Григорий усмехнулся. "Конец Волковым!" — подумал он. Никогда больше не будет их в Крутихе, только недобрая память о них, пожалуй, останется. Люди долго ещё будут при случае рассказывать о плутнях Платона или о проделках Генки Волкова. Только этим они и сохранятся в памяти односельчан…
Григорий смотрел, как во дворе Волковых суетились мужики. Выводили из конюшни лошадей, выгоняли из стаек коров, потом загоняли их обратно.
— Не все коровы-то, Григорий Романыч! — кричали Сапожкову мужики.
— Успел продать!
— Да и лошадей-то не хватает!
— Деньги надо поискать, — говорил суетившийся вместе со всеми на дворе Никула Третьяков. — У Платона золотишко должно быть в кубышке! Упущение, товарищи! За пазухой не обыскали!
Третьякова всё же приняли в артель, и он старался постоянно торчать у всех на виду. Он кричал, размахивал руками, что-то бойко говорил. Но внезапно умолкал, когда мимо него или поблизости проходил Григорий Сапожков.
Со двора Григорий снова зашёл в дом. В горнице Волковых стояли два раскрытых сундука. Иннокентий Плужников вытаскивал платья, пиджаки, сорочки. Петя Мотыльков записывал всё это в тетрадку… Тут же стояло ещё человек пять мужчин и женщин и среди них вдова Домна Алексеева.
— Господи, ну и добра! Сколища добра! — говорила она. — Зачем одному человеку столько?
— Гляди, платья-то ненадеваны…
— Кому берегли? Торговать, что ли? Квасили да гноили. Ни себе, ни людям. Ишь, в плесени сукно.
Вызвала смех мелькнувшая в руках Иннокентия Плужникова чёрная визитная пара Платона, в которой он лет двадцать тому назад ходил к молоденькой учительнице. Снова Иннокентий вытащил платье.
— Раздать потом всё это барахло народу! — сказал Григорий. — Самым бедным — что побогаче!.
— Платье чёрное из кашемира, — кивнув, продолжал называть Иннокентий предметы, — шуба-борчатка мужская…
Петя Мотыльков записывал.
Григорий вышел от Волковых и отправился вверх по улице, к дому Луки Карманова. Там с утра были Николай Парфёнов и Тимофей Селезнёв. Потом к ним подошёл Ларион.
Сын Луки Карманова, молодой мужик, получивший уже при советской власти среднее образование, любил порассуждать о политике, читал газеты, считал, что местные люди поступают во многом неправильно. Он и суд над отцом своим воспринял как некий произвол. А когда началась коллективизация, он исподволь говорил всем, что колхозы — дело временное, вроде опыта. Власть увидит, что из этой затеи ничего не выходит, и оставит её. Находились люди, что ему верили.
После того как в Крутихе всё настойчивее пошла агитация за вступление в колхоз, а в газетах стали писать "о ликвидации кулачества как класса на базе сплошной коллекти-видации", молодой Карманов решил организовать свою артель. Зажиточные мужики этому обрадовались. В артель сразу записалось пятнадцать семей.
— У нас не так, как у них, — самонадеянно говорил Карманов. — Мы без всякой агитации, к нам люди сами идут…
Карманов съездил в район. Обманным путём ему удалось даже зарегистрировать свою артель в райисполкоме, но дальше этого дело не пошло. Зажиточные мужики записались, но хозяйство не обобществляли. Распад его "колхоза" он приписал проискам местных коммунистов, и прежде всего Григория Сапожкова.
Постановление о раскулачивании принял как самоуправство. Ключи от амбаров у него отобрали силой. Собираться в отъезд он отказался. Сел на пол и говорит:
— Выносите на руках! Сам не пойду!
Зазорным показалось мужикам выносить кулака из дома с таким почётом.
— Пойде-ешь, — протянул Парфёнов. — Куда же ты денешься? Выселение в двадцать четыре часа…
Николай вспомнил, как в боевой жизни водили они захваченных в плен языков. Схватил Карманова сзади, крутнул за спину руки и так поддал коленом, что тот сам пошёл.
— Не балуй, дурак! Не артачься!
На помощь ему пришёл Влас Миловансв в новой шубе, только что полученной из сундуков Волковых.
Двор стал заполняться мужиками, бабами, ребятишками. Открылись двери амбара. Из стаек начали выгонять и переписывать скот. Влас под смех толпы козырем прохаживался в новой шубе.
Когда Григорий пришёл, здесь почти всё уже было готово.
— Ну что, Влас, пойдёшь к нам в артель? — спросил Григорий. — Кулаков теперь нет, работать тебе не на кого.
— А зачем работать? В такой шубе я теперь барствовать буду! — опять отшутился Влас.
И в тот же вечер он как-то незаметно исчез из Крутихи.