На общий двор в кармановской усадьбе сгоняли скот. Ларион Веретенников стоял у ворот с карандашом и блокнотиком в руках. Этот блокнотик у него теперь постоянно виднелся из раскрытого кармана гимнастёрки, поверх которой была надета солдатская стёганка; когда она распахивалась, на гимнастёрке виднелся широкий солдатский ремень с блестящей пряжкой. Глаза у Лариона беспокойно перебегали со двора на улицу и обратно, белёсые брови сдвигались. "Скот-то весь, пожалуй, не войдёт в кармановский двор, — думал Ларион. — Придётся перегнать часть на волковскую усадьбу".
По улице всё гнали коров вступившие в колхоз крестьяне. Всё шло спокойно. Вдруг на улице раздался крик.
— Пропасти ка вас нету! — кричала баба. — Задурили голову мужику! Ну куда ты погнал, корову-то? Куда гонишь? Ох, горе моё горькое!
Баба заплакала. Ларион взгляделся. Это была жена Перфила Шестакова, а сам Перфил, как будто его этот крик не касался, шёл спокойно и легонько хворостиной подгонял скотину.
— Поворачивай сейчас же домой, ирод! — тонким голосом взвизгнула женщина, но Перфил с тем же каменным лицом продолжал идти вперёд.
Ларион отвернулся. Скот загоняли в стайки женщины. К ним подходили другие. И тут же поднялся крик.
— Погубят скотину!
— Видано, что ли, в одно место всех коров сгонять!
— С ума сошли!
— Хозя-яева!.
Ларион повернулся, чтобы пойти и успокоить женщин, когда Перфил, прогоняя корову, уже проходил в ворота. Жена его, остановившись напротив Лариона и вытаращив на него совершенно белые от бешенства глаза, закричала:
— Без коровы нас оставляете! Ефимку подослали, чтоб моего дурака с толку сбить! Радуйся теперь, гляди на моё горе! У-у, так бы и выцарапала глаза тебе, проклятый!
Ларион посторонился от шумливой бабы.
Перфил прогнал свою корову в раскрытые настежь ворота скотного двора. За ним бросилась, плача, и его жена. Крику во дворе прибавилось. Женщины сгрудились, возбуждённо переговариваясь.
— Домой надо скотину-то! Пусть хоть там переночует!
— Подохнут коровы!
— А ну, пошли, бабы! Забирай своих! Чего глядеть!
— Пошли-и!
Вмиг женщины рассыпались по двору. Распахнулись ещё шире ворота. Из стаек погнали коров. Жена Перфила перестала кричать и ругаться, а Перфил стоял не шевелясь и и полном недоумении смотрел на то, что происходит вокруг него.
Ларион кинулся в гущу женщин.
— Что вы делаете? Куда вы скотину-то погнали? — расставил он руки, стараясь загородить собою выход и задержать стадо.
Но было уже поздно. Женщины с криком и руганью погнали мимо Лариона бегущих под хворостинами коров.
— Куда же вы? Стоите! — ещё пытался оказать сопротивление Ларион.
Его чуть не смяли.
— Ну бабы! Вот же проклятые! Скажи, какая настойчивая нация! — мотая головой, усмехался Ларион.
Он не знал, что и на конном дворе, на усадьбе Волковых, царило в этот час возбуждение. Там было больше мужиков. Лошадей тоже загоняли в станки. Хозяева осматривали стойла, просторные, из ядрёных слёг загородки. Переговаривались:
— Конюшню надо…
— Без конюшни нельзя…
— Да у тебя конь-то весь век без конюшни стоит, на открытом дворе, — говорил Тимофей Селезнёв мужику в белой заячьей шапке.
— Мало что дома! — отвечал мужик. — А тут артель! Должно быть лучше!
— Дай срок, построим конюшню, — успокаивал мужиков Тимофей. Но мужики напирали.
Вдруг по улице с гиком кто-то пронёсся на лошади.
— Он, да ведь это Кузьма! — узнал кто-то. — Гляди, как дует на своём Пегашке!
Скакал и верно Кузьма Пряхин.
Долго он крепился, всё не мог решиться. А кажется, что и проще-то ничего нет, стоит только один шаг ступить. Уже вчера, когда раскулачивали Волкова, Карманова, Алексеевых и других, Кузьма ходил по улице, заглядывал во дворы, прислушивался к тому, о чём толкуют люди. И странно ему показалось, что народ крутихинский будто весь какой-то взъерошенный. "Вон ведь как, — подумал Пряхин. — Ишь ты!" — неопределённо сказал он себе. Он оглядывался вокруг. Всюду в степи ещё лежал снег, чёрные кусты на той стороне речки Крутихи виднелись очень отчётливо. А в деревне с крыш протягивались уже ледяные сосульки, на улице и на завалинах появились проталинки. "Вот ведь и весна скоро. Что же делать-то? — спрашивал себя Кузьма. — Сеять-то как буду? Один или в артели?"
Он хотел вызвать в себе тревогу, а её не было. "Э, чёрт её бей! Спать лягу, а завтра что будет!" Но, положившись на авось, Пряхин и ночь не спал.
— Чего тебя черти носят! — ругала его жена.
Кузьма раза три за ночь выходил на улицу, смотрел на звёзды, думал. "Э, чёрт её бей!" — повторял он про себя.
Уже перед рассветом Кузьма уснул. А проснулся оттого, что жена толкала его в бок.
— Вставай, погляди, что на улице-то делается!
Кузьма встал, быстро оделся и выскочил за ворота.
Бабы и мужики гнали коров. Кузьма перебросился несколькими словами с одним-другим мужиком. Раздумья вчерашнего дня с новой силой навалились на него. Кузьма пошёл в стайку. Там у него стоял конь пегой масти, не особо резвый, но бодрый рабочий конь, и молоденький объезженный жеребчик по второму году. Кузьма вывел коня и сел на него. И как только он оказался на коне, он почувствовал, что выехать на нём за ворота не может. Кузьма страшно за это рассердился сам на себя. Но злость надо было на ком-то сорвать, и он сорвал её на добром своём коньке. Кузьма выхватил из тына хворостину и ударил ею коня.
Пегашка взвился на дыбы от обиды и понёсся вскачь по улице. Кузьма, сам работая до седьмого пота, всегда очень бережно относился к домашним животным и в особенности к лошадям. А тут он себя не узнавал. Он нахлёстывал коня, и тот мчался что есть духу. Пуще всего боялся в эти мгновения Кузьма, что конь вдруг остановится или что-нибудь произойдёт такое, отчего ему придётся возвратиться домой. Тогда во второй раз поехать на общий двор, куда вновь вступившие в артель мужики сводили лошадей, у него уже не достанет сил.
Так доскакал он до усадьбы Платона Волкова.
— Кузьма, да ты что, сдурел? — кричали ему мужики. — Изувечишь коня-то!
— А я напоследок его налуплю! Ах ты, скотина богова! Тпру, чёрт!
Кузьма браво спрыгнул с поводившего боками и косившегося на мужиков Пегашки.
— Куда вести-то? — спросил он, оглядываясь.
Тимофей Селезнёв, смеясь, указал ему на стайку.
— Ах ты, скотинка! — снова сказал Пряхин и поддал Пегашке коленом в живот.
Заведя потом коня в стайку, он быстро вышел оттуда один, без лошади. Но тут на улице поднялся переполох. Бабы начали разгонять коров. Мужики нахмурились. А Кузьма выбежал на улицу и закричал на баб:
— Куда вы погнали? Зачем?
— Тебя не спросили! — сердито отозвались бабы.
— Ну-ка, заворачивайте сейчас же обратно! — не отступал Кузьма. — В бабки, что ли, играть будем? То артель, то не артель. Надо к одному прибиваться! Вот я вас за косы, озорницы!
И натерпевшийся от своей жены Кузьма стал с такой яростью усмирять чужих баб, что в конце концов раздался визг и смех. Все знали, что он перед своей робок, и теперь потешались над его храбростью.
Бабы отвлеклись, побросали коров, отбиваясь хворостинами от Кузьмы. А тут подошли ещё мужики, стали уговаривать женщин, чтобы они вернули коров на общий двор.
Подоспел запыхавшийся Ларион. На улице показался Григорий Сапожков. Часть скота вернули, по многих коров недосчитались, а мелкий скот был почти весь разобран по дворам.
…В эту ночь, как по сигналу, в стайках, во дворах, в сараях, в закутках мужики с обагрёнными кровью руками резали скот. Назавтра туши мяса уже висели по амбарам. Требушину растаскивали по кустам собаки. Волки из Скворцовского заказника близко подходили к деревне и выли по ночам. Даже днём ездившие по сено мужики видали стаи зверей.
Спустя два дня на общий двор снова погнали уцелевшим скот, но теперь уже не было никакого шума и криков, словно все чувствовали себя виноватыми. Опять в воротах кармановского двора стоял Ларион с блокнотиком и карандашом в руках — записывал.
На усадьбу Волковых бабы со всей деревни сносили кур, гусей, уток.