К Трухину в Иманский райком приехали из Кедровки Илья Максимович Деревцов и Денис Толстоногов. Гости сидели в маленькой комнате Трухина, посматривая то на Степана Игнатьевича, то друг на друга.
— Давай обсказывай, — махнул рукой Деревцов Толстоногову, — а то будем киснуть тут, как на поминках.
Лица у обоих и в самом деле были хмурые.
Деревцова ещё осенью, во время хлебозаготовок, выбрали в сельсовет. В Кедровке после этого произошло много разных событий. Ещё когда Трухин был там уполномоченным райкома, несколько кедровских крестьян, в том числе Толстоногое и Деревцов, образовали инициативную группу по организации колхоза. Собственно, Трухин и был виновником создания этой группы. В минувшую осень и зимой уполномоченным приходилось заниматься не столько хлебозаготовками, сколько начавшейся в районе массовой коллективизацией. Инициативные группы возникали повсеместно. Каждая из них заканчивала своё существование, становясь ядром будущего колхоза. В Кедровке были даже две инициативные группы — русская и корейская. В этом сказывались национальные особенности района. Русские и украинцы в земледелии имели дело с пропашными культурами, а корейцы — с грядковыми. Русские и украинцы сеяли рожь, пшеницу, овёс на площадях, на пашнях, корейцы же выращивали рис, чумизу, пайзу на полях, напоминающих плантации. У корейцев — поливное земледелие, чего нет у русских. Да, наконец, подход к земле, её обработке, орудия труда — всё было разное. Поэтому в районе одновременно с русскими, но отдельно, независимо от них, начали создаваться корейские колхозы. В Кедровском русском колхозе председателем стал Денис Толстоногое, а его место в сельсовете занял Деревцов.
Сейчас Денис рассказывал:
— Беда, Степан Игнатьич, чего Стукалов делает. Ты старика Сметанина помнишь, который хлеб везти отказывался? Богатый у нас мужик был. Его тогда же раскулачили. А дочка его за комсомольца замуж вышла. Девка из себя здоровая, красивая. А парень бедняк, маленького роста, совсем невидный. Но ничего не поделаешь, не захотелось, видно, девке с отцом в дальние края ехать. Поженились они, а парня на другой день исключили из комсомола: зачем, дескать, взял кулацкую дочь? Ну, это дело ихнее, молодёжи. — Денис сделал отстраняющий жест. — Но разве артели оно касается? Парень-то этот подал заявление в артель, мы его приняли. А Стукалов сразу на меня: "Ты, говорит, чего кулацкий питомник в колхозе разводишь?" С этого у нас и пошло…
Денис жаловался на Стукалова — но что мог сделать Трухин? Сам он уже давно не был в Кедровке. После памятного случая, когда Марченко на заседании райкома, обвинив Трухина в мягкотелости и едва ли не в примиренчестве, предложил для Кедровки явно завышенный план хлебозаготовок, Трухин был поставлен перед вопросом — ехать или не ехать в Кедровку? Вначале он решил не ехать. Ему казалось, что, согласившись поехать, он тем самым признает завышенный намеренно план хлебозаготовок по Кедровско-му кусту и должен будет его выполнять. Но когда он сказал Марченко, что поедет, тот вдруг круто изменил решение и послал в Кедровку Стукалова. Почему? Доказать, что Трухни саботировал выполнение хлебозаготовок, если Стукалову удастся выбить из мужиков эти завышенные тысячи пудов? Оставить Кедровку без семян? Подорвать дело колхозов, но свалить своего политического врага? Теперь Трухин уже твёрдо знал, что между ним и Марченко началась скрытая, глухая, но оттого не менее упорная воина. Марченко — противник опасный… Политикан! И сейчас использует против Трухина Стукалова, как пытался в другое время использовать Трухина против Стукалова. Это ясно!
— Совсем не стало мне житья, — продолжал Толстоногое. Бравый вид словно покинул его. Невысокий, худощавый уссуриец со своими лихо закрученными усами говорил вяло, без обычного оживления. Рассказал, что столкновения у него со Стукаловым происходят чуть ли не каждый день…
— И что, Денис, какую ерунду ты говоришь! — вдруг возмутился Деревцов. — Ты прямо крой! — Илья Максимович повернул к Трухину гневное лицо. — Стукалову не глянется, что Денис в артели председателем, а я в сельсовете. Видишь ли, нас будто бы ты поставил, а не мужики выбрали. Да чёрт с ним! — Деревцов выругался. — Собака лает — ветер носит. А вот вчера — не был бы он уполномоченным, мы бы его вытряхнули!
— Как вытряхнули? — спросил Трухин, не понимая ещё горячности Деревцова.
— Да, уж нашли бы как! — жёстко усмехнулся Деревцов. — Вчера у нас собранье было. Стукалов и давай там разоряться. "Что вы, говорит, такие-сякие, в колхоз не вступаете? Вы есть враги советской власти!" Пушку свою вытащил… Поверишь, я уж примериваться начал по уху его съездить, да бабу с ребятишками жалко стало: засудят меня, худо им будет… Ты, Степан Игнатьич, человек партийный, объясни: откуда взялись такие Стукаловы? Где они были, когда мы тут по тайге с винтовками бегали, советскую власть завоёвывали? Чего он носится со своим наганом? Кто дал ему право обзывать нас врагами советской власти? Может, он сам враг?
Илья Максимович долго бы ещё бушевал. Трухин спросил его, по какому поводу было собрание. И в этом, оказалось, самое главное.
— Стукалов говорил, что надо оба колхоза соединить. Заставить вместе работать русских с корейцами.
— Зачем? Для какой цели? — спросил Трухин.
— Ну, а ты не знаешь? — недоверчиво усмехнулся Деревцов. — А Стукалов говорит, что вы уж тут в райкоме всё решили. Он говорил, что гигант будет. Сколько-то деревень вместе собрать и один большой колхоз сделать. Наши мужики, как про это услыхали, шибко затревожились. Говорят мне: "Поезжай, сам узнай — правда ли? Мы Стука-лову не верим". Правда? — Илья Максимович в ожидании смотрел на Трухина.
— Не знаю, — ответил Трухин. — Я об этом ещё не слыхал.
— А ты узнай! — сурово заговорил Деревцов. — Узнай, Степан Игнатьич! Ежели такую штуку начнёте устраивать, мужики из колхоза сразу посыплются. Вы что, смеётесь? Вот чего надо было тебе говорить, Денис, — повернулся Деревцов к Толстсногову. — А то Стукалов, Стукалов… Девку сметанинскую зачем-то сюда приплёл… Пошли! — и он направился к выходу.
Встал за ним и Денис.
Трухин зашёл к Клюшниковой.
— Слушай, Варвара Николаевна, тебе что-нибудь известно о Кедровском колхозе-гиганте?
Клюшникова взглянула на Трухина испытующе. Она знала, что между ним и секретарём райкома, как она говорила, "пробежала чёрная кошка", но считала, что виноват во всём Трухин. В районе объявлена сплошная коллективизация. Всякие раздоры в такой ответственный момент пагубны. Клюшникова признавала за секретарём райкома некоторые недостатки характера, не больше, а на Трухина готова была смотреть как на нарушителя партийной дисциплины. На партийной работе Клюшникова прежде всего требовала дисциплинированности. "Ты что же, голубчик, — распекала она иного молодого товарища, не выполнившего поручения райкома, — думаешь небось, что партийная дисциплина тебя не касается? А не ошибся ли ты, голубчик, вступив в партию?" Требовательность её доходила до жестокости. Она хмуро выслушала, что рассказал ей Трухин.
— Стукалова, по-моему, надо призвать к порядку. Какое право он имеет говорить, что будто есть решение райкома о колхозе-гиганте? Я о таком решении не слыхал…
— И я тоже не слыхала, — сказала Клюшникова и сердито поджала губы. — А ты, Степан, сам виноват, — продолжала она. — От тебя это пошло — высказывать особое мнение, делать что захочется! И вообще, что это вы все друг на друга наскакиваете? Ты на Стукалова, Стукалов на Марченко, Марченко на тебя, а ты ещё пуще на него! Что это такое? Я считаю, что райком, как боевой штаб, должен работать дружно и сплочённо. Особенно в такое время!
— Правильно, Варвара Николаевна! — сказал Трухин. — Но иной раз не получается.
— Не получается! — воскликнула Клюшникова. — Должно получиться! Смотрите, дойдёте вы все трое до контрольной комиссии! Там вас соберут, голубчиков, да стукнут лбами!
— Что же, может и к лучшему, — сказал Трухин.
— А ты не ершись, — проговорила Клюшникова. — Больно горячие все стали. Ну, как там Полинка твоя поживает? — переменила она разговор. — Зайду к тебе, ребятишек хочу посмотреть.
— Милости прошу, — пригласил Трухин. — А насчёт гиганта — дело нешуточное, ты подумай.
— И правда, спросим Стукалова. Вот приедет он на совещание уполномоченных… — проговорила Клюшникова.
Трухин вышел от неё со смутным чувством, что она так и не поняла, насколько серьёзно то, что рассказали ему Деревцов и Толстоногов. Сам Трухин не только практическую организацию колхоза-гиганта в районе, но даже и толки о нём считал безусловно вредными. Он с большим душевным подъёмом принял начало массовой коллективизации. Сам крестьянин по происхождению, глубоко знающий жизнь крестьян, он понимал значение того, что совершалось, как движение прежде всего самих крестьян. "Вот, — думал он, — началось то главное, ради чего все эти годы шла в деревне работа советского актива, коммунистов, комсомола.
Началось — по в каких столкновениях и противоречиях!". В сельсоветы приходили зажиточные мужики и заявляли:
— Желаем всё имущество отдать обществу!
Они думали спастись этим от раскулачивания. А беднота шла и раскулачивала их.
— Полюбуйтесь, товарищ Трухин, до чего мы дожили! — кричал озлобленный, взъерошенный мужик, в котором Степан Игнатьевич признал своего старого знакомого по партизанскому отряду. — Вконец изводят нашего брата! Завоевали советскую власть на свою голову!
У него за невыполнение твёрдого задания отчуждали имущество.
Трухин принимался выяснять, правильно ли этому человеку было дано твёрдое задание. В тех случаях, когда допускалась явная несправедливость, Трухин обычно вмешивался и добивался отмены неправильного решения. На сей раз имущество отчуждалось у кулака, хотя и бывшего партизана. Что было делать? Спросить совета у народа.
Трухин очень остро ощущал это мощное движение, поднявшееся из глубины народа. Но он также понимал, что переход к коллективным формам хозяйства был не простым и не лёгким. Он был поистине трудным переходом. Ведь старое создавалось веками, впитывалось с молоком матери. А новое только ещё рождалось. Понимая, что этому новому нужно помочь, Трухин отрицательно относился к разным непродуманным экспериментам в области коллективизации. Ему казалось, что для этого у него было слишком развито чувство реального, не позволяющее очень уж высоко залетать от грешной земли. Вот и сейчас он считал, что колхоз-гигант в Иманском районе создавать нельзя. О гигантах он слышал, их даже в газетах хвалили. "Но как это будет — соединить несколько деревень в одну? — думал он. — Перетащить в одно место избы из всех деревень? Да крестьянин даже плетень зря не будет переносить! А тут надо снимать с насиженных мест целые деревни! Зачем?" Волновало Трухина то, что в гиганте русским и корейцам, при их различном подходе к земле, придётся работать вместе. "У нас колхозы с самого начала так создаются: русские и корейские отдельно.
И это правильно. Зачем же их объединять? Для какой цели? Может быть, в будущем и потребуется соединять деревни, а сейчас это ничего не принесёт, кроме вреда. Но неспроста же Стукалов заговорил о гиганте как о деле решённом — так по крайней мере сказал Деревцов! Стукалов всегда подхватывает самые левые идеи. Но кто же сейчас-то его благословил выступать — пугать ими мужиков? Может быть, Кушнарёв знает это лучше, чем Клюшникова?"
Но редактор районной газеты тоже удивился, когда Трухин сказал ему о гиганте.
Тогда Трухин пошёл к Марченко.
Секретарь райкома в последние дни являлся на работу совсем больным. Он был бледен — бледнее обычного. В другое время Трухин непременно уговорил бы Марченко отправиться домой. А сейчас он только взглянул на него, поздоровался и стал говорить о деле.
— Получаются странные вещи, — начал Трухин. — Я сижу в райкоме, приезжают люди из Кедровки и говорят, что есть решение райкома организовать в Кедровке колхоз-гигант, а я, член бюро, об этом решении ничего не знаю. И другие члены бюро в таком же положении.
— Такого решения пока нет, но надеюсь, что оно будет, — усмехнулся Марченко.
— Будет или не будет, а Стукалов его уже проводит в жизнь!
— Во-первых, у тебя, может быть, неточная информация. Я, например, предпочитаю пользоваться информацией местных партийных организаций. А ты, очевидно, просто слухами от своих беспартийных друзей. Всякому, как говорится, своё. — Марченко прямо взглянул на Трухина. "Что, получил?" — говорил его взгляд. — А во-вторых, — продолжал он, — у Стукалова такой уж характер… — Марченко вдруг рассмеялся. Бледное, малоподвижное лицо его ожило, глаза заблестели, — экстремист, грубиян, может дров наломать, но зато решительный, ни перед чем не остановится! Этот его вид, — Марченко сделал брезгливый жест, — косоворотка, распахнутая на волосатой груди, нечёсаные лохмы, грязь под длинными ногтями… Я сначала видеть его не мог. А сейчас привык. И даже нравится такой Стукалов. А вот другие люди мне перестали нравиться… увы, к сожалению!
Трухин поднял голову и тоже прямо взглянул на секретаря райкома. Марченко предлагает ему примирение — это ясно. Он говорит, что Стукалов ему нравится, а Трухин-де перестал нравиться. Он желает, чтобы Трухин стал ему нравиться снова… Что же, оставим это в области пожелании! "Если бы у нас был спор беспринципный, обыкновенная обывательская ссора, где всё зависит от одного только упрямства или уступчивости, тогда всё было бы очень просто. Мы сейчас же объяснились бы в любви друг другу, мир был бы восстановлен. А ты предлагаешь мне примирение ценой отказа от моих убеждений. Я могу кому-то не нравиться, но должен оставаться самим собою".
Все эти мысли прошли в голове Трухина, пока Марченко говорил о Стукалове, а когда он кончил, Трухин сказал:
— Стукалов, конечно, характер определённый. А вот некоторые характеры меняются прямо на глазах. И это мне, например, тоже не нравится. Могут, конечно, изменяться вкусы, привычки, но основа-то, по-моему, должна же всё-таки оставаться! Нельзя же так: сегодня один человек, а завтра вдруг он же, но другой. Словно две души у него. А в человеке, на мой взгляд, должна быть цельность. И во взглядах его цельность. Когда этого нет, работать с ним трудно, почти невозможно. Наедине он может сказать тебе одно, а на людях, публично, говорит другое. Я считаю, что у коммуниста не может быть двух мнений по одному и тому же важному или острому вопросу — одно мнение для себя и другое для людей, для народа. При двух мнениях неизбежно приходится лавировать. Сказать и тут же отпереться от своих слов! Мне такие люди не нравятся. Я могу сейчас же сказать, что организация колхоза-гиганта мне не по душе. И это своё мнение я выскажу где угодно. Буду его высказывать, пока меня не переубедят. Наконец, я могу подчиниться большинству, но остаться при своём мнении. Но я не могу фарисействовать…
"И в этом человеке я искал единомышленника!" — думал Марченко.
— Степан Игнатьич, — заговорил он. — А не кажется ли тебе, что, слушая разных информаторов со стороны, своих партизанских дружков, ты становишься на опасный путь?
— Если председатель сельсовета и председатель колхоза, по-вашему, информаторы со стороны, тогда Стукалов тоже просто человек с револьвером, а не работник райкома, — ответил Трухин.
— На всякий случай вы это учтите, — официальным тоном произнёс Марченко.
— Благодарю за предупреждение, — ответил Трухин.
Марченко отдавал себе ясный отчёт в том, что ему трудно будет провести решение "об организации в Кедровке колхоза-гиганта на базе пяти деревень". Впервые идея эта возникла у Стукалова. Марченко за неё сразу ухватился.
Он недаром говорил Трухину, что Стукалов ему нравится. Стукалов для Марченко был отличным исполнителем. Конёк Стукалова — исполнительность. Главное для него — выполнять решения. При этом всегда получалось, что человек с его жизнью и реальной борьбой словно бы исключался. Обстоятельства не принимались в расчёт. Стукалов шёл напролом. Насколько Марченко мог проникнуть в природу Стукалова, он видел, что человек этот, как за щит, прячется за решения и постановления, а на самом-то деле он циник, за душой у него нет ничего святого, он не верит в то, что говорит, и готов отказаться от всего, что говорил, сразу, как только изменится то или иное решение. Сейчас вот он носится с гигантом… Проповедует общин труд на общей земле русских, украинцев, корейцев… Будет с удовольствием пожинать славу. А если всё это будет признано вредным — уйдёт от ответственности. Спрячется в тени решений райкома…
На очередном заседании райкома с вызовом уполномоченных Стукалов по поручению Марченко делал обзорный доклад о ходе коллективизации в районе. В основном он сообщал лишь цифры, фамилии уполномоченных, процент коллективизации…
После того как Стукалов кончил, по предложению Марченко уполномоченные начали один за другим вставать со своих мест и докладывать об успехах.
Заседание происходило, как обычно, глубокой ночью. Марченко был возбуждён, глаза его блестели. Он часто вставал со своего кресла.
— Имейте в виду, мы будем оценивать вашу работу по проценту коллективизации, — предупредил он уполномоченных.
Каждый из них старался с возможной полнотой обрисовать своё положение, чтобы ясна была общая картина. Марченко часто прерывал уполномоченных репликами. Многие из них из-за этого путались, сбивались.
— Боишься трудностей! — оборвал он Тишкова. — Должна быть стопроцентная коллективизация, а у тебя только шестьдесят. Плохо жмёшь! Бери-ка пример со Стукалова!
И тут Трухин не выдержал:
— Я думаю, что брать пример со Стукалова не стоит, — заговорил он. — Стукалов думает достигнуть успеха при помощи угроз. Он объявил на собрании всех кедровских крестьян врагами советской власти. Да это же чудовищно, товарищи! В Кедровке вырос хороший актив, с помощью этого актива можно успешно проводить коллективизацию! Такие действия считаю неправильными!
— А я их считаю правильными! — Марченко встал с кресла. — Пусть уполномоченные знают, что мы решительно мобилизуем их на стопроцентное выполнение задания по коллективизации! Стукалов действовал и действует решительно, чего, к сожалению, нельзя сказать насчёт Трухина. В своё время мы должны были отозвать его из Кедровского куста и послать туда Стукалова. Трухин обзавёлся партизанскими дружками, проявлял и проявляет мягкотелость…
— Примиренчество! — бросил Стукалов.
— Товарищи! Мы не Трухина обсуждаем, а другой вопрос, — вмешалась Клюшникова, — и Трухин его поднял не напрасно. А ты, Стукалов, словами не бросайся. "Примиренчество"! Любишь ты загибать! Ишь ты, какой лихой нашёлся! — Клюшникова сердито поджала губы. — Трухин правильно ставит вопрос: будем ли мы в работе по коллективизации опираться на актив, на бедноту или станем допускать голое администрирование, как это делает Стукалов? Я думаю, что двух мнений быть не может. Нам надо опираться на актив, на бедноту.
— Товарищ Клюшникова, вы неправильно оцениваете положение в Кедровке, — вступился за Стукалова Марченко. — Там надо было ломать кулацкое засилье.
— Да когда оно было, это засилье? — вновь поднялся Трухин. — Вы, товарищ Марченко, живёте старыми представлениями!.
Разгорелся спор, который был затем перенесён на следующий день, когда состоялось закрытое заседание райкома, уже без участия уполномоченных. Марченко решил ускорить события. Стукалов сделал доклад о колхозе-гиганте. Он предлагал "революционную" меру: в течение месяца-двух максимум закончить коллективизацию в Кедровском кусте, затем до весенней пахоты перевезти на центральную усадьбу в Кедровку дома вступивших в колхозы крестьян из других деревень.
Предложение Стукалова о сселении деревень вызвало резкие возражения.
— Я думаю, что надо сначала на месте укрепить колхозы, — говорил Грухин. — Подумайте сами: что нам даёт разрушение деревень? Суету, сутолоку, смуту. Отвлечёт от сева!
— Ненужная затея! — поддержал Трухина Кушнарёв.
— Несвоевременно это! — гневно говорила Клюшникова.
Встал Марченко.
— Товарищи проявляют трусость, несвойственную большевикам, — сказал он. — Колхозы надо создавать пореволюционному. Колхоз-гигант сразу поднимет в районе процент коллективизации. Правильно здесь предлагает Стукалов — сейчас же начать перевозку домов в Кедровку. Мы не можем ждать…
Вслед за этим Марченко продиктовал решение. За него голосовали, кроме Стукалова, ещё три члена бюро — Тишков, Пак и председатель райисполкома Яськов.
— Я выступлю в печати с особым мнением, — сказал Трухин, — завтра же принесу материал в газету!
— Что ты, Степан Игнатьич! — воскликнул Кушнарёв. — Газета — орган райкома — выступает против решения райкома?
— Письмо в высшую инстанцию — другое дело, — сказала Клюшникова.
А Марченко же, идя с заседания, думал: "Надо сказать Стукалову, пусть разыщет этого молодого пария — корреспондента, внушит ему, что написать о гиганте. И вообще пусть возьмёт над ним шефство.."