Из Каменска в Крутиху пришли, закончив постройку дома и получив расчёт, Никита Шестов, Тереха Парфёнов и Егор Веретенников. Деревушку было не узнать. Скот, мелкий и крупный, согнали на общие дворы. На кармановской усадьбе, перед окнами сельсовета, сложены плуги, бороны. Стояли две сенокосилки, жатка. В каждой избе пахнет мясными щами, как на масленице. Люди с лоснящимися лицами, сыто отрыгивая, ходят из дома в дом праздно. Они словно и не собираются ничего делать. Как будто на дворе не весна близится, а стоит осень — и впереди спокойный зимний отдых.
Веретенников наслаждался покоем в своей семье. Вчера Егор и его спутники пришли из города хотя и поздно, однако Аннушка успела истопить баню. В бане мылись не только Веретенниковы всей семьёй, но сходили также и Парфёновы и Никита с женой. А сегодня все поднялись с утра чистые, в чистых рубахах и платьях. У Веретенниковых ребятишки ни на шаг не отходили от Егора. Васька сидел рядом с отцом, чем-то неуловимо на него похожий — может быть, фигурой или общим выражением. Зойка голубыми глазками смотрела на тятьку, а потом вдруг начинала приплясывать и хлопать в ладошки — радоваться.
Аннушка рассказывала, как Платона выселяли. Егор молчал. Рассказывала, как молчаливый Ефим Полозков переменился.
— Такой агитатор стал, куда с добром! И откуда что берётся? — говорила Аннушка, стараясь по лицу мужа угадать, какое действие производят на него её слова.
Егор и новость о Ефиме выслушал довольно равнодушно. Рассказала и об отчаянности Кузьмы Пряхина — всегда боявшегося своей бабы, а тут вдруг напавшего на целую толпу баб.
— Как у них там дело-то, в артели? — спросил Егор.
— Страсти господни! — всплеснула руками Аннушка. — Вчерась стаскали всех куриц, всех петухов — и всех в дом к Платону!
— В дом? — недоверчиво спросил Егор. — И петухов? Так они ж передерутся!
— Пущай живут по-новому, — засмеялась Аннушка.
Егор только покачал головой и ничего не сказал.
— Кузьма? — с сомнением переспросил он, помолчав. — А этому чего в артели? Мужик он работящий, один бы небось прожил.
— На других кричал, чтобы, значит, все вступали, записывались.
— И жена его… не того?
— Бородёнка вроде поредела.
— А Елена как живёт? — спросил Егор про сестру, избегая спрашивать про Григория.
— Ни она ко мне, ни я к ней, — ответила Аннушка. — Они не ходят, а я пойду?
— Плохо это, — сказал Егор. — Всё ж родная она нам, Елена-то.
— Родна-ая! — протянула Аннушка. — Небось на Григория молится, а тебя и не вспомнила, брата своего!
— Ну, ты брось это! — нахмурился Егор. Ему не понравились слова жены. Он решил послать за сестрой Ваську.
В это время вошёл Никита. Он весело поздоровался с хозяевами и, усевшись, заговорил:
— Родню твою сейчас встретил, Григория Романыча значит. Идёт в сельсовет. Остановил меня: "Здравствуй!" — "Здорово!" — "Когда приехали?" — "Вчера". — "Чего думаешь делать?" — это он ко мне. А я: "Не знаю, что уж ветер надует". — Никита засмеялся. — Ну, тогда Григорий Романыч обратно ко мне: "Чем, говорит, тебе, Никита, по стороне-то мотаться, айда к нам в артель". Они, видишь, — обратился Никита снова к хозяевам, — конюшню мечтают срубить, плотники, значит, им нужны. Да потом ещё, Григорий говорил, какую-то фирму будут строить — для скота ли, для кого? Я путём-то не понял. Что за фирма? Ну, всё одно! — махнул рукой Никита. — Мне это дело не подходит. Хочу махнуть куда подальше. Ты как, дядя Егор? — Никита замолчал и вопросительно посмотрел на Аннушку, а та непонимающе взглянула на мужа.
— А про меня не спрашивал?
— Кто, Григорий-то? Нет, вроде не того… Так вот, если уж идти, тогда надо сейчас, к сезону. А что же летом? Все люди уж будут на местах, а мы только притащимся..
Егор молчал, задумавшись.
Аннушка коротко вздохнула и принялась возиться у печки. В это утро она пекла калачи.
Никита вскоре ушёл.
— Ты чего, и верно куда-то уйти надумал, мужик? — спросила Аннушка, отставляя широкую деревянную лопатку, на которой она только что посадила в печку железные листы с калачами.
Егор прямо взглянул на жену.
— Ещё совсем-то не собрался, а думка такая есть. Как ехали мы из Каменского, про это дело говорили. Никита, да я, да Тереха тоже. Тереха-то шибко сердитый, чего-то ему не глянется в этой артели, он и не идёт. Ко мне тоже, поди, будут с артелью-то вязаться. А и я тут тоже не понимаю! Всю живность подчистую у мужика забирают, даже и куриц. Ну хорошо: лошади там, коровы. А куриц-то пошто? Да и коров если взять… Все в артель, а ребятишкам, случится, молока надо — и за этим тоже бежать, просить? Нет, я на это несогласный!
— А Ефим вон не нахвалится! — сказала Аннушка.
— Ну, Ефим. Он, может, поближе к начальникам стал, к Григорию. Какие там у них ещё начальники — Ларион, Кёшка Плужников… Я на всех не угожу…
— Чего бы тебе не замириться с Григорием-то? — сказала Аннушка.
— Не стану я мириться! — запальчиво проговорил Егор. — Я ни в чём не виноватый. А что вышло — он всё подстроил, Гришка! — Егор не замечал, как преувеличивал роль Григория в кознях против себя. — Чего-то я ему не пришёлся, — продолжал он. — А если так, то уж не угодишь. Сколь ни старайся, никогда добрым не будешь!
Егор поднялся. Встал вслед за ним и Васька. Всё время, пока родители разговаривали одни, а потом с Никитой, и позже, когда ушёл Никита, они продолжали всё тот же разговор, Васька думал: "Чудаки эти взрослые, вчера полдня и сегодня всё утро говорят об одном и том же. Скучно. Вон мать печёт калачи. Ишь, как вкусно пахнет".
Аннушка открыла у печки заслонку, стала вытаскивать румяные калачи. Васька и Зойка смотрели на железный лист. Когда Аннушка, разломив дымящийся калач, подала Ваське половинку, он степенно взял её, немного обжёгся, подхватил в ладошки и понёс к столу. А Зойку мать сама посадила за стол. Наевшись, Зойка стала баловаться: выковыривала пальчиком мякиш у калача и делала из него катышки. Васька легонько шлёпнул её. Зойка с недоумением посмотрела на брата, потом глаза её наполнились слезами; крупные, как градины, они потекли по лицу, и Зойка заревела.
— Ну, чего вы не поделили? — сказала мать.
— Она, мамка, гляди, чего делает! Хлебом балуется!
— Хлебом баловаться грех, доченька, — подхватила Аннушка Зойку на руки и стала её успокаивать.
— Васька, сходи за тёткой Еленой, — сказал сыну Егор.
Васька живо оделся и стремглав выбежал со двора.
Веретенниковы не знали, что Елена в это утро находилась в большой тревоге. От артели её назначили заведовать птичьим хозяйством. Вчера, когда бабы стали сносить кур, гусей и уток, было решено под птичник временно занять баню у Волковых. Но бани оказалось мало. Тогда кто-то предложил пустить птицу в дом Волковых. Всё равно дом сейчас пустует, мебель оттуда разобрана, стоят лишь одни голые стены. Пусть птица будет там, пока на улице холода, а когда станет тепло, найдётся для неё место и на дворе. Утки и гуси были помещены в бане, а кур просто впустили в дом. Они заполнили собою кухню и горницу Волковых, спальню и коридорчик перед кухней, взлетели на печку, уселись на подоконниках, расхаживали по полу. Куриное кудахтанье, драки петухов, летящий пух — не очень всё это веселило Елену.
Со времени выселения Платона нетопленный дом успел промёрзнуть. Одна из женщин пожалела кур и вытопила русскую печку. А Никула Третьяков потихоньку взял да и закрыл вьюшку. К ночи Елена собралась посмотреть кур, дошла до дома Волковых, заглянула в окно. Всё было тихо. Елена успокоилась и вернулась домой. А утром, когда она открыла двери, на неё из кухни пахнуло резким угаром. Куры, распустив крылья, скрючив ноги, свалившись с подоконников и печи, все валялись на полу. Елена с ужасом смотрела на этих пёстрых, белых, чёрных, жёлтых несушек и разноцветных петушков, лежавших неподвижно. Затем она с силой захлопнула дверь и побежала в сельсовет.
Григорий сидел там. Он потемнел лицом, выслушав сбивчивый рассказ жены.
— А какой дурак додумался их туда загнать? — спросил он.
В самом деле, кто первый посоветовал приспособить дом Волковых для общего курятника? В сутолоке не запомнилось, кому пришло это в голову. Когда он пришёл к дому Волковых, там уже собрались женщины. Дохлых кур вытаскивали на улицу. Тут же суетился Никула Третьяков, копал яму посреди двора. Женщины молча пропустили Григория в дом. Он побыл там с минуту, вернулся.
— Мы их всё равно найдём, кто нам пакостит! — сказал Григорий.
Никто ему не ответил. Только Никула вздрогнул и перестал копать.
Григорий вернулся в сельсовет. Там сидел незнакомый ему человек, одетый в городское зимнее пальто. На голове у незнакомца была барашковая шапка, на ногах крепкие простые сапоги. Увидав Григория, человек этот поднялся, подошёл к нему и протянул руку.
— Ты, что ли, будешь Сапожков? — спросил он.
— Ну, я, — сказал Григорий и пожал протянутую руку.
— Вот видишь, я тебя сразу узнал. Мне про тебя в райкоме сказали.
"Да не тяни ты, чёрт! Кто ты такой есть?" — с досадой сказал про себя Григорий, думая о погибшей птице. Но в следующую минуту лицо его осветилось скупой улыбкой.
— Гаранин, — назвал приезжий себя. — Двадцатипятитысячник.
— Двадцатипятитысячник? Вот, брат, хорошо! — сказал Григорий. — Сразу попал ты в жаркое дело. У нас, знаешь, тут чего сегодня стряслось… — и он стал рассказывать о гибели обобществлённых кур.
Подошёл Тимофей Селезнёв. Гаранин снял пальто, повесил его на гвоздь. Под пальто у него была простая русская рубаха с накладными карманами и частыми пуговками по вороту. Узкий наборный ремешок ловко перехватывал её. Тёмные брюки в одном месте были аккуратно заплатаны. Лицо у Гаранина ещё молодое, бритое. На щеках и на лбу виднелись следы угольной пыли или мельчайших порошинок.
— Я к жаркому климату привык, а у вас тут холодно, — сказал Гаранин.
— Ты откуда же приехал? — спросил Григорий.
— Из Баку. Слесарем там работаю на нефтепромыслах.
— Слесарем? — переспросил Григорий. — У нас тут, брат, один слесарь тоже бывал. Ещё до войны до германской. Помнишь, Тимофей?
Селезнёв хмуро кивнул.
— Да, правда, — спохватился Григорий, — потом мы с тобой получше познакомимся, поговорим, а сейчас надо решить, что делать. Придётся собирать собрание..
— Плохо получилось, — покачал головой Гаранин, — но собирать собрание, по-моему, не надо…
Тимофей Селезнёв поддержал Гаранина. Григорий должен был с ними согласиться. Он пригласил приезжего к себе.
— Будешь пока у меня, а там чего-нибудь придумаем, — сказал он.
Гаранин согласно кивнул головой. Сапожков привёл рабочего домой.
Елена быстро собрала на стол. Она смотрела, как гость умывается. Большие мускулистые руки с твёрдыми ногтями и загрубелыми ладонями, широкая спина, крепко посаженная голова — всё говорило о силе и уверенности этого человека. Но была у гостя и стеснительность — когда он брал из её рук полотенце, а потом садился за стол. И это тоже понравилось Елене. Она поставила на стол миски со щами, когда прибежал посланный Егором Васька. Елена ласково позвала мальчика к себе, но Васька не пошёл к ней, а остановился в нерешительности у порога, во все глаза смотря на незнакомого человека.
— Васютка, тебя зачем-то прислали? — спросила Елена.
Васька ещё раз бросил взгляд на Гаранина и с достоинством ответил:
— Тётка Елена, тебе тятя велел к нам прийти.
— А разве он приехал? — спросила Елена.
Григорий повернул голову в сторону Васьки.
— Появился на горизонте, — ответил он за него.
— Скажи, что я приду, — сказала Елена.
Смущённый непонятным словом об отце, Васька и выскочил за дверь не попрощавшись.
Елена сидела у Веретенниковых.
— Ой, братушка, — говорила она Егору, — с артелью этой просто голова кругом идёт. То скот резали, а теперь вот опять эта беда с курами… Кто-то потравил их!
В ответ на это Егор и Аннушка молчали, а Елена продолжала сердито:
— Григорий-то меня же и виноватит: чего, дескать, ты недоглядела тогда вечером, надо было в дом зайти. А чёрт его знал! Было тихо, ну, я и подумала, что куры спят, а петухи от драки устали, потому и не кукарекают… А теперь вон несколько человек подали заявление о выходе из артели! Головушка горькая — опять моя вина.
Егор молчал.
Елена ещё несколько раз заходила к Веретенниковым, потом как-то сказала брату:
— Ты бы хоть к нам когда пришёл, поговорил с моим-то.
— А чего я ему буду кланяться? — ответил Егор. — Я в его артель не прошусь.
После этого к Егору зашёл Ефим Полозков.
— Давно ты не бывал у меня, сосед, — сказал Егор, не очень приветливо встречая гостя.
— Однако давно, — согласился Ефим. — Я слыхал, с заработков сосед вернулся, дай, думаю, зайду. Ну, как оно там, в городе-то?
— А чего ж? — ответил Веретенников. — Живут люди. А вот у нас тут прямо заваруха.
— Какая же заваруха? — возразил Ефим. — Мелкая помеха, если ты про курей. Построим, дай срок, и форменный курятник и для скота фермы. Ты теперь вроде плотник. Давай берись за дело. Подумай!
— Я уж подумал, — сказал Егор.
— Ну вот и хорошо, — кивнул головой Ефим, будучи убеждён, что Егор к иному решению, кроме вступления в артель, и прийти не может.
Они ещё немного поговорили и Ефим ушёл.
"Григорий подсылал или сам по себе? — думал Егор. Наверняка Григорий! Не оставит он меня в покое — или приберёт в артель, или… раскулачит по-родственному!"
Назавтра Веретенников отправился в сельсовет. В первой половине кармановского дома стояли два стола с лавками и табуретами. В сельсовете Веретенников застал Тимофея Селезнёва и Григория. Он вошёл, поздоровался. Григорий ответил и зорко взглянул на Егора. Что-то показалось ему в нём новое, незнакомое. Егор подошёл к Тимофею, попросил выдать справку.
— Какую справку? — спросил Селезнёв. — Вербуешься, что ли? На стройку?
— Вербуюсь.
Тимофей вопросительно посмотрел на Григория.
— Дай ему справку. Кто на стройку — задерживать не имеем права, — сказал Сапожков.
Когда нужная бумажка была написана и Егор вышел из сельсовета, Григорий встал, подошёл к окну. Егор выходил со двора с оглядкой, словно опасаясь, что его вернут.
Григорий усмехнулся. И сказал незло:
— Боится меня, как чёрта! Родня…
В тот же день справки от сельсовета взяли Никита Шестов и Тереха Парфёнов. Уезжали из деревни они втроём. Отвозил их сын Терехи — Мишка. На рассвете запряжённая подвода стояла на дороге. Аннушка собирала Егора в путь. Ребятишки спали. Васька до полуночи не хотел ложиться, всё лез к отцу с расспросами и наивной ребячьей лаской.
— Помогай тут матери, сынок, — проговорил Егор и, притянув мальчика, поцеловал его.
На рассвете, когда Егор собрался уходить, Васька спал, будить его не стали. Выражение лица у Васьки было сердитое. "Бедовый!" — с нежностью подумал о нём Егор. Зойка шевелила во сне пухлыми губками.
Егор поцеловал детей, обнял жену.
"Может, незачем мне это? Уходить-то?" — шевельнулось в нём, но он усилием воли подавил в себе возникшее сомнение.
Аннушка проводила его за ворота.
Она ему говорила все те ласковые и бестолковые слова, которые женщины обычно говорят мужчинам при расставании. Аннушка торопилась; слова застревали в горле — издали темнела на дороге подвода, — не словами даже, а скорее руками, глазами, лицом своим, всей фигурой выражала Аннушка и опасение и тревогу за мужа.
— Скорее ворочайся, — продолжала она свой наказ тихо. — Далеко-то не заезжай, бог с ним и с заработком. Если что, так уж сразу домой. Проживём как-нибудь!
— Ладно, — сказал Егор и поправил котомку.
В руках у него был зелёный сундучок. С этим сундучком ещё отец Егора, Матвей Кириллович Веретенников, ходил на царскую службу. Егор сложил в сундучок рубахи, чтобы не мялись в дороге.
— Ты не забудь, что я тебе сказывал насчёт пашни-то, — в свою очередь говорил Веретенников жене. — На ближней-то полоске, у Долгого оврага, пшеницу посеешь. Там полторы десятинки, хватит… А рядом клинышек небольшой под пар пусти… Холзаного в крайнем случае продай, он уже старый. А Чалую не продавай, она кобыла добрая…
— Ладно, — шевелила одними губами Аннушка.
Прощаясь, она не знала, надолго ли уходит Егор и где он будет. И что будет с ними, с хозяйством?
Из своей избы вышел с котомкой Тереха, потом и Никита явился. Егор влез в телегу, Мишка, усевшись на передок, дёрнул вожжами. Подвода затарахтела по дороге.
Мужики уехали.
Аннушка минут пять постояла на дороге одна. "Господи, как на войну проводила", — подумала она. И впервые ей стало страшно.