Вблизи делянки сибиряков проходила узкая лесная дорога, по которой трелёвщики возили брёвна. Тереха Парфёнов, идя на работу, нередко здесь задерживался. Стоя чуть в стороне, он смотрел на дорогу. Вот показалась впереди мохнатая, окутанная паром лошадиная голова. Сперва только и видно было, как мотается она под дугой, как ходят вверх-вниз уши. Потом уж различается грудь лошади, её напружиненные ноги. Оглобли саней совсем близко проходят у стволов деревьев, едва не задевая их; по дуге хлещут ветки. Трелёвщик, в шапке и ватнике, с вожжами в руках, покрикивает:
— Н-но! Эй! Н-но!
Тереха смотрел на коня, на трелёвщика. Вид упряжи, самый запах конского пота вызывал в нём близкие картины и воспоминания. Всё-таки добрых коней купил он у кочкинского мужика! Поглядеть бы, как его кони тянут плуг, как идут в запряжке. Ведь он их ещё не видел в работе. Купил и почти сразу же уехал сюда. Красавцы кони…
В леспромхозе, после того как Парфёнов сначала повздорил, а потом помирился с комсомольцами, он стал ещё старательнее. В полном восторге от сибиряка был Витя Вахрамеев.
— Мы ещё посоревнуемся. Верно, товарищ Парфёнов? — говорил комсомолец, обращаясь к Терехе.
Хмурый мужик отмалчивался. Казалось, чем успешнее шла у него здесь работа, тем мрачнее он становился. Про его бригаду написали в газету, о ней на собраниях говорят. Всё это хорошо. Но Терехе этого было мало. У него на всё находились свои дальние расчёты и соображения. В тайге повеяло весной. По всем приметам выходило, что зима скоро кончится. В полдень снег становился уже рыхлым, он тускло блестел, как стеарин. Лучи солнца делались всё прямее. А утрами лес одевался белым пушистым инеем и был воистину сказочен в этом своём убранстве. Иней осыпался с деревьев летучей пылью. Тереха Парфёнов рассчитывал, сколько ещё недель остаётся до начала весенней пахоты.
На лесной дороге показалась новая упряжка, которую вёл молоденький паренёк. Он был, как видно, из городских — в пальто, подпоясанном ремнём. Тереха пошевелился. Он ещё издали заметил, что лошадь в сани запряжена не по всем правилам. Тереха остановил молодого трелёвщика.
— Разве ж так запрягают? — заговорил он без всяких предисловий. — Что ж ты, в крестьянстве никогда не был? Посмотри сам, как оглобли-то перекосились. Ты же моментально собьёшь коню плечи. Эх, народ!
— А тебе какое дело? — удивился и обиделся паренёк.
— Да ведь животину жалко! — сказал Тереха.
— Нашёлся указчик! — проворчал паренёк.
— Ты у меня поговори! — заругался вдруг Тереха. — Распрягай лошадь!
Молоденький трелёвщик с изумлением уставился на бородатого мужика. Кто он такой на самом-то деле, что вздумал тут распоряжаться?
— Распрягай, распрягай! — повторил Тереха.
— Что у вас за спор? — послышался рядом чей-то голос.
Тереха и паренёк обернулись. На дороге стоял Трухин.
Степан Игнатьевич ежедневно обходил делянки на Штурмовом участке. В последнее время его сильно заботила трелёвка. Санная дорога с каждым днём портилась всё больше. А чтобы выполнить план, требовалось вывезти из леса на берег Имана ещё значительное количество древесины. Часть людей пришлось перевести с рубки на трелёвку на запасных леспромхозовских лошадях. Молоденький паренёк был, как видно, из этих новых и неопытных ещё трелёвщиков.
— Препоручают таким лошадей, — продолжал ругаться Тереха, как будто это не совершенно неизвестный ему паренёк был перед ним, а собственный сын. При этом присутствие начальника лесоучастка нисколько не смутило сибиряка.
Паренёк, обиженно пыхтя, начал перепрягать лошадь.
— Ну-ка, дай-ка, — не утерпел Тереха и быстро, привычными движениями поправил запряжку. — Поезжай теперь.
Сани заскрипели по дороге.
— Товарищ Парфёнов, — сказал Трухин, когда паренёк отъехал. — Может, ты на трелёвку перейдёшь? Поставим тебя бригадиром, дадим десять — пятнадцать трелёвщиков. Будешь следить, чтобы лошади и сбруя были в порядке. Сейчас по плохим дорогам в лесу много саней ломается, за этим тоже надо смотреть…
Говоря это, Трухин рассчитывал, что сибиряк, может быть, по окончании зимнего сезона останется в леспромхозе. Но Тереха думал о другом.
— Ты бы лучше справку мне дал, начальник, — сказал он.
— Какую справку? — спросил Трухин, недоумевая.
— А видишь, какую… — начал Тереха и с недоверием взглянул на Трухина.
"Не даст", — тут же мысленно огорчился он. Но делать было нечего: надо же когда-нибудь выяснить всё с этой справкой, которая давно уже не давала ему покоя! Сам Тереха туманно представлял себе, какая она должна быть по форме и что в ней следует написать. Он лишь знал, что ему непременно нужна бумага с печатью — вроде охранной грамоты. Наверно, в ней надо всё описать — и как он работал тут, и как "газеты слушал", когда их читали комсомольцы-агитаторы. Тереха слыхал, что кому-то из мужиков, работавших раньше в леспромхозе, такую справку дали. А почему не дадут ему? Он ведь тоже на совесть работал, старался, "прошёл" в ударники… Но как всё это объяснить Тру хину? Конечно, лучше всего было бы выразить своё желание ясно и просто. Однако Терехе это казалось невозможным, и он начал ходить вокруг да около. Нужна справка, а какая и для чего — понять из его слов было невозможно Хотя Трухин уже достаточно знал сибиряков, всё же и он лишь при большом усилии внимания, да и то по догадке смог уяснить наконец, куда клонит, что плетёт и запутывает стоящий перед ним Тереха Парфёнов.
— Так тебе надо такую справку, чтобы в колхоз не вступать? — прямо и резко спросил Трухин. — Ты это хочешь сказать?
Они стояли на лесной дороге. Тереха переминался с ноги на ногу.
— Вот, вот, — закивал он головой. — Её самую.
— Зачем?
— Да как же зачем-то? — удивился Тереха. — Разве же не понятно?
Парфёнов рассердился на себя. Не смог он до тонкости всё объяснить начальнику. Из Крутихи Парфёнов уехал потому, что не захотел вступать в колхоз. А сейчас, если он вернётся, не приступят ли к нему снова с колхозом? Тогда-то он и покажет и заметку из газеты, и справку…
— Главное, кони у меня, ты бы посмотрел, томские, — говорил Тереха. — Я их перед самым колхозом привёл из Кочкина. Добрые кони, да только хозяин-то остался дома зелёный. Мишка, сын. В голове-то у него ещё ветерок. А уже совершеннолетний, по закону-то может и отделиться. Возьмёт да и нарушит хозяйство! Они, молодые-то, нынче больше нашего понимают!.. Так что давай-ка ты мне, начальник, эту самую справку и отпускай меня скорее домой, — закончил Тереха решительно.
Вот, оказывается, в чём было всё дело! Трухин рассмеялся, и в то же время ему стало досадно. "Неужели всё, что видел здесь этот мужик и что мы ему говорили, прошло для него даром? Да нет, не может этого быть!" Вся хитрая, с дальним расчётом задуманная политика сибирского мужика Терехи Парфёнова открылась Трухину. И какой же она была наивной! Тереха из дому убежал, чтобы уберечь от колхоза своих томских коней. В леспромхозе он старался деньги заработать и справку получить, чтобы "местная власть" в деревне не тревожила его больше с колхозом. Однако если и была когда-нибудь надобность в таких справках, то давным-давно миновала! Трухин попытался всё это растолковать Терехе, но сибиряк был непреклонен.
— Ладно, дадут тебе справку, напишут, как ты работал, — сказал Трухин. — А насчёт увольнения надо поговорить. У тебя же ещё срок договора не кончился.
— Мало что не кончился! — возразил Тереха. — А весна-то — это что? Пахать-то надо или как, по-твоему?
По всему было видно, что сибиряк рвался домой. "И ему я предложил стать бригадиром трелёвщиков! Называется, попал пальцем в небо", — потешался над собой Трухин, продолжая свой путь по дороге. А сибиряк — бородатый и сумрачный, нахлобучив шапку, зашагал на свою делянку.
Тереху вызвали в контору и дали полный расчёт. Получил он и вожделенную справку. В тот же день Тереха ушёл в Иман. Егор Веретенников даже не успел как следует проститься со своим односельчанином и соседом. Егор знал, что Тереха рано или поздно решится на отъезд, но он не думал, что это произойдёт так быстро.
— Передай там Анне, что я живой и здоровый, — говорил Терехе Егор, заметно волнуясь. — Пусть она не беспокоится. — Егор вытащил из кармана деньги. — Возьми вот, свези. Потом я ещё вышлю ей…
Но Тереха брать деньги наотрез отказался.
— Мало ли что может быть в дороге, — говорил он. — Обокрадут, а с тобой потом расплачивайся!
— Ну хорошо, — махнул рукой Егор. — Так и быть, по почте отправлю.
— Вот это вернее, — проворчал Тереха.
Разгладив чёрную, с заметной сединой бороду, сибиряк присел перед дорогой. Потом поднялся, пожал руку Егору и, повернувшись, со строгим лицом перешагнул порог. Егор следил, как высокая фигура Парфёнова удалялась, пока не скрылась совсем.
Удивительно по-разному подействовали на них письма, почти одновременно полученные из дому и написанные одинаковым разборчивым школьным почерком.
Тереха решил сразу: "Надо ехать домой. А то какие-то переселенцы объявились. Ну-ко безлошадные?" А не отдадут ли им его коней, его землю? Может, так запустил Мишка хозяйство, что и впрямь сельсовет решил… И он не мешкая отправился домой, запасшись деньгами и нужными справками, что ещё дороже.
А на Егора призыв Григория вернуться подействовал совсем иначе. Его обидела эта "милость" Сапожкова к нему, как к бедному родственнику.
"Нет, Гришка, — подумал он, — я уж теперь не тот и таким, как был, вернуться под твою руку не смогу. Сегодня ты меня по головке гладишь, а завтра — чем-нибудь не поглянусь — опять пинать начнёшь? Нет, этого не будет. Меня здесь люди уважают, так я хочу, чтоб и дома уважали… Вот приобрету квалификацию — и тогда…" Ему вспоминался последний разговор с Климом. Они рассуждали о городе и деревне, о преимуществах сельской и городской жизни. И о том, может ли деревня сравняться с городом в культуре.
И вот Попов высказал мысль, где-то им вычитанную, — что и в деревне, как в городе, при коммунизме будут люди работать на машинах, машинами пахать, сеять, убирать хлеб. И тогда артели превратятся в фабрики зерна, масла, мяса. Крестьяне сравняются в споём развитии с рабочими, и деревня будет жить так же культурно, как город.
Конечно, далеко ещё до этого… Когда ещё такое будет? При детях, при внуках? Но вот уже сейчас в Крутихе действовал трактор. "Как попёр он поперёк межей, так у них косточки захрустели", — писали ему в письме. "Трактористом бы туда явиться! Вот бы все ахнули! — думал Егор. — Да ещё бы партейным… Вот бы Григории озадачился!" И Егор даже рассмеялся про себя; представив, как бы он на собрании ячейки "критикнул" Сапожкова… За что? Уж нашёл бы за что!
Но это была лишь только мысль, пришедшая внезапно мечта. Егор никому бы и не сказал об этом — ведь ничем ещё хорошим он не проявил себя перед коммунистами. Однако именно после этой мысли он остался ещё на сезон в лесу и принял бригадирство взамен ушедшего Терехи.
Неожиданно его бригаду перебросили на постройку домов для постоянных рабочих.
Домики строились аккуратные, из отборного леса, на берегу чистого лесного ручья. Перед каждым спланирован палисадник. Позади — огород. Во дворе — бревенчатый коровник, тесовый сарайчик. А чтобы всё было качественно, наблюдал за постройкой техник.
И так быстро шло дело, что дома подвели под крышу в какую-нибудь неделю.
Не хватало только кровли да стекла для окон.
На стройку то и дело заглядывали начальники. И однажды явился Трухин.
Он узнал Веретенникова.
— Здравствуй, бригадир!
Поздоровались рука за руку.
— Ну как, прижился у нас в лесу или всё домой тянет?
— Вроде потягивает больше домой, — улыбнулся Веретенников.
— А как там — не развалилась Вавилонская башня? — напомнил он Веретенникову его старые притчи на лесобирже в Имане. Экие памятливые эти начальники!
— Нет, — смутился Егор, — урожай там собрали богатый… Окреп колхоз… Ну, да не без хитрости — взодрали залежь. Им пшеничка-то и вымахала!
— А чего же ты не взодрал?
— Сила не брала.
— Ну, знаешь, где сила — там и правда! А как обида твоя на земляков? Не прошла?
— Обида-то., Да уж проходит. Чего долго сердиться, на сердитых воду возят.
— Вот именно! А если не прошла, зачем тебе, бригадир, возвращаться туда, где тебя не любят? Оставайся у нас! Мы ведь друг на друга без обид? Не так ли? Рабочий ты хороший.
— И вы вроде начальники ничего, — уклончиво ответил Егор и дальше этого не пошёл в разговоре…
И вот как-то вечерком, когда плотники сидели и покуривали, гадая, кто в этих домах жить будет, появился Никита Шестов.
Он шёл и, не замечая мужиков, во все глаза разглядывал постройки.
— Эй, дядя! — окликнул Егор. — Галка в рот влетит!
— Егор Матвеич? — кинулся к нему Никита. — Прости, браток, возмечтался!
Никита был чист, брит, одет по-рабочему. И чем-то очень доволен. Лицо так и сияло. Шапка была сдвинута на затылок.
— Ты что это, выпил, что ли? Али именинник?
— Куда там! Поздравь, браток, баба ко мне едет! На постоянное жительство… Жильё вот присматриваю.
— Какое жильё?
— Да вот это!
— Чего, чего? — поднялся Влас Милованов. — На чужой каравай…
Но он не окончил, прерванный громким смехом Никиты.
— Какой же он чужой! Да это наш, дурья твоя голова. Для нас это, для рабочих. Понятно? — И он указал на дома.
— И мало того, — кто желает переселиться, денег на перевоз семьи дают. Да ещё и кредит на хозяйство. Коровёнку там заиметь… и всё прочее. Потому — государству… нужны кадры!
— Ишь-ты, какой кадр, — попытался ещё отшутиться Влас, но, взглянув на тёмное лицо Егора, осёкся.
— Так это я для тебя робил? — сказал глухо Веретенников.
— Смотря какой дом. Ежели вот ближе к лесу, так это мой… У меня на этот ордер. Вот он… Во, смотри! Мне ближе к выгону лучше… Корову — это я заведу в обязательном порядке… Потому — здесь молоко дорогое… А козье это, у меня его душа не принимает… — Так говорил Никита, тыча всем в глаза и убирая обратно в портмоне ордер.
— А что, — спросил тихо Егор, — уже все роздали дома-то?
— Всё, как есть всё! Потому я заявку ещё давно подал… Когда, значит, на ремонт этот определился. И, значит, стал получать квалификацию…
Вот оно — опять это слово!
Егор поднялся с брёвен и заново оглядел дома, белеющие в сумерках… Любой из них мог быть его домом… И вот, если бы сейчас ему сказали: "Это вот твой", — что бы тогда?. Но они уже розданы!
Ревнивое, завистливое чувство вдруг овладело им. Он оглядел бесшабашно-весёлого Никиту и сказал:
— И как ты это успел?
— Да ведь как? Такая уж у нас у батраков хватка! Это ваш брат всё поперёк да надвое… Артачится да фордыбачится… А мы от своего счастья не отказываемся. Так-то, Влас?
Но Влас ничего не ответил. Он, словно сражённый, опустился на брёвна и промычал:
— Вот это да!