Вероятно, бывают всё-таки в жизни так называемые роковые встречи. Можно даже подумать, что тут не обходится дело без чёрта. Генка Волков во все глаза смотрел на Корнея Храмцова. Что за пропасть! Сначала в этой тайге появился Сергей Широков. Приезд его можно было объяснить: мало ли в какие места не забрасывает газетных корреспондентов их беспокойная работа. А вот то, что здесь же, в тайге, молодой Волков увидел своих односельчан и среди них Егора Веретенникова, — это была одна из тех случайностей, которые в жизни бывают чаще, чем о том обыкновенно думают. Генка избегал появляться в таких местах, где бы он мог попасться на глаза кому-либо из крутихинцев. В этом случае его бы сразу узнали. У него была надежда, что с началом тёплых дней, предвещающих конец лесозаготовительного сезона, крутихинские мужики из леспромхоза уедут. И его, таким образом, никто не узнает. Всё будет идти так, как шло до сих пор. Он поедет на курсы, станет десятником, как говорит эта девчонка — Вера Морозова… Появление Корнея Храмцова было для Генки новой неожиданностью.
Он только что пришёл с работы в барак. А тут уже располагались новички. Генка буквально застыл от изумления, когда увидел среди них Храмцова.
— Что, не узнаёшь? — спросил его Корней. Он смотрел на Генку, строил ему гримасы и подмигивал красным веком.
Генка не отвечал. Он ждал, что тот ещё скажет. При первом взгляде на Корнея Генке мгновенно вспомнилось прошлогоднее лето на ремонте железнодорожного пути в Забайкалье. Рыли тогда котлован под мост, жили в каменной красной коробке, полуказарме. Корней ссорился с молодыми парнями — комсомольцами. А потом его вдруг не стало. Почему исчез Корней, знал только один Генка. Но он никому не сказал тогда, как Храмцов вытащил ночью деньги у чахоточного счетовода. Больше того, Генка что-то такое говорил этому человеку о себе, когда они сидели в железнодорожном буфете на станции. Что говорил, припомнить сейчас трудно. Генка был пьян, да и не думал он тогда, что ещё когда-нибудь увидит это крошечное безволосое лицо. Сейчас оно казалось ему отвратительным.
— Богатым, видно, стал, — продолжал Корней, разглядывая Генку.
Он тоже хорошо помнил, как этот парень его выручил — не сказал никому о краже. "А если бы сказал и артель про это узнала, то была бы мне труба", — думал Корней. Однако вместо чувства благодарности семейский испытывал раздражение. Ему тоже не понравилось, что на этом глухом лесоучастке у него оказался знакомый, который кое-что о нём знает. Необходимо было сейчас же и по возможности точнее установить, как этот человек к нему относится. "Парень молодой, может сболтнуть лишнее", — начал было думать Корней. Но тут ему припомнилось, как он напоил его тогда пьяным в железнодорожном буфете. "Он кого-то убил или собирался убить в своей деревне, этот парень". Корней сейчас же вспомнил и некоторые детали их тогдашнего разговора. Он звал Генку с собой во Владивосток, а потом, когда тот с пьяной откровенностью рассказал о себе, семейский постарался от него отделаться. У Храмцова своих грехов было больше чем достаточно… А теперь, возможно, они смогут договориться: знай, что знаешь, и держи язык за зубами…
— Сознательность показываешь? — начал снова Корней, вкладывая в эти два слова вполне определённый смысл: "показываешь сознательность" — значит только для видимости стараешься, подделываешься к новым порядкам.
— А что? — со злом сказал Генка.
— Да ничего, — засмеялся Корней. — Пойдём-ка лучше в столовку. Где у вас тут кормят-то? Только выпить у меня теперь не на что… — Семейский явно намекал на их разговор за выпивкой в железнодорожном буфете, и Генка понял, что Храмцов ничего не забыл…
В тесной кухне лесоучастка новые рабочие получали ужин — подходили с мисками к кипящему котлу. Храмцов смирно стоял вместе со всеми. Генка, получив свою порцию, жадно, обжигаясь, ел; он торопился скорее управиться с ужином, чтобы затем наедине подумать, как ему дальше держаться с Корнеем. В это время в кухню вошёл Демьян Лопатин. Радостное оживление было на лице забайкальца, когда он поздоровался с Генкой. Парень хмуро кивнул: "Не сказать ли Демьяну о семейском?" — подумал он. Или, может быть, Лопатин даже и не узнаёт его? Но Демьян, заметив Корнея, уже подошёл к нему.
— Ты, паря, откуда взялся, давно тебя не видел, — с усмешкой и нескрываемым подозрением спросил Лопатин Храмцова.
Корней повернулся к нему. В его глазах только на один миг мелькнула растерянность. Корней и не подозревал, что вместе с Генкой может быть этот широкоплечий, чуть прихрамывающий забайкалец-партизан, с которым Храмцову приходилось уже раньше сталкиваться, и он его опасался. Потом Корней подумал, что ведь Генка и тогда, в Забайкалье, держался вместе с Демьяном. На лице семейского появилось угодливое и даже льстивое выражение.
— А-а, это вы, товарищ Лопатин, узнаю, как же. Вы что же, начальник здесь? — заговорил Корней.
Демьян смотрел на его безволосое лицо, на сухую, птичью головку, и радостное оживление после свидания с Палагой покидало его. Словно этот человек одним своим появлением испортил так хорошо начавшийся день.
— Я спрашиваю — как ты попал сюда? — сухо перебил Корнея Лопатин.
Семейский принялся объяснять. Что же тут непонятного? Он всё время работает на строительстве и на ремонте железной дороги. Случайно попал по вербовке на лесозаготовки, но это не по нем. А сейчас услыхал, что здесь строят узкоколейку, и нанялся. Всё очень просто…
— Я тебя хорошо запомнил, — сказал Демьян, выслушав Корнея. — Ты почему тогда убежал? Тебя искали.
— Это с моста-то? Зарплата мне была неподходящая, в других местах больше платили…
Генка, покончив с едой, настороженно вслушивался в то, о чём говорили между собой Корней и Демьян. Он опасался, как бы Корней о чём-нибудь не проговорился, боялся, что упомянут его имя. Но ничего этого не было. "Не буду говорить Демьяну", — решил Генка.
Корней же многословно объяснял Лопатину, где он до этого был и что делал.
— А ну, давай документ, — сурово потребовал Демьян у семейского.
Он смотрел в бумажку. Корней Храмцов, уроженец одного из сел в Прибайкалье. Подписи. Печать. Всё было на месте.
— Ну, смотри, — строго сказал Демьян, отдавая бумажку.
— Мы без обману, — всё ещё льстиво, но явно приободрившись, ответил Корней.
Демьян подошёл к Генке.
— Ты за ним поглядывай, — кивнул Лопатин в сторону семейского. — Это жулябия известная.
— Ладно, — сказал Генка.
Он отвернулся от Демьяна, вышел из барака наружу и недовольно чертыхнулся. Смотря на него сияющими глазами, шла к нему по тропинке в снегу Вера Морозова…
Вера с отчаянием в голосе умоляла Генку послушаться её совета. Курсы десятников, на которые она его записала, на днях начнут занятия. Если Генка сейчас же поедет в Иман, то окончит их в августе. Как хорошо! К началу будущего лесозаготовительного сезона он станет уже десятником! Вера готова была пожертвовать всем для любимого человека — даже возможностью с ним встречаться.
Но на эту высшую, по её мнению, жертву Генка почему-то не хотел идти.
Они сидели за углом барака на брёвнах. Были уже сумерки, начинало подмораживать, но в воздухе после тёплого дня всё ещё разносился запах тающего снега. Генка сидел мрачный, нахохлившийся. А рядом с ним Вера — лёгкая, маленькая, в ватнике и шапке. Под шапкой её хорошенькое личико нахмуривалось, и на нём появлялось даже страдальческое выражение.
— Гена, — говорила она, — ну почему ты не хочешь ехать? Из нашего леспромхоза вас будет десять человек, вам устроят торжественные проводы. Не забывайте, мол, возвращайтесь к нам… Да это, вероятно, и в самом деле прекрасно и хорошо. Вы поступаете в леспромхоз чернорабочими, становитесь лесорубами, вас замечают, за хорошую работу посылают на курсы десятников. Вы учитесь с полным сознанием того, что добились этого своим трудом и имеете на это право, заканчиваете курсы и возвращаетесь в пославший вас леспромхоз. Здесь вас встречают товарищи — дружески, но и почтительно, как — "младших командиров производства"…
Вера в самых радужных красках описывала Генке эту картину. Она положила руку ему на плечо. А он с каждой минутой мрачнел всё больше. Убеждая его, Вера упомянула о проводах. Генку это сразу же насторожило.
— Какие ещё там проводы? — спросил он подозрительно.
— А как же, — сказала Вера. — Вас будут провожать дирекция, профсоюз, партком…
"Дирекция, партком!" — испугался Генка. Он старается сделаться как можно незаметнее, а его начнут выдвигать, показывать. Да его же тогда непременно узнают! Узнает Егор Веретенников, а потом и другие.
— Нет, — покачал головой Генка. — Я не поеду на курсы.
— Но почему? — умоляюще проговорила Вера.
Почему? Чёрт возьми! Да разве объяснишь этой девчонке, почему он не хочет ехать на курсы! Когда летом, в охотничьей избушке, Генка обнимал и целовал Веру, у него были на неё виды. С её помощью он мог сделаться старшим рабочим, а затем десятником. Так он думал тогда. Потом он увидел на просеке Веретенникова и сибиряков и не посмел к ним выйти. Теперь ему приходится таиться. И оттого, что ему страшно открыто и смело выйти на люди, он видит во всех окружающих его своих возможных врагов. Генка рассчитывал, что курсы начнутся позднее, тогда, может быть, уедут из леспромхоза крутихинцы. Он узнал через Веру, что они завербованы до весны. А может быть, всё же рискнуть? Уехать на курсы в Иман — и дело с концом! Но упоминание Веры о проводах его опять остановило. Одни проводы здесь Генка в прошлом году уже видел. Посылали куда-то рабочих-ударников. Было собрание. Каждый рабочий выходил и говорил, что он думает делать. Вот таких-то именно проводов Генка и боялся. Он думал, что ему и дальше надо выждать — остаться пока подольше в тени и не высовываться наружу.
— Не поеду я на курсы! — с упрямой решительностью повторил Генка и поднялся с брёвен.
Вера отошла от него обиженная и недоумевающая. Тяжёлое это было свидание. Вера шла с него домой поникшая, растерянная. Да и не мудрено: ведь рухнула прямо на глазах её девичья мечта видеть любимого парня хотя бы десятником! В полном расстройстве чувств шла она с Красного утёса на Штурмовой участок. Но вдруг её осенило. Она поняла наконец, почему Генка Волков не хочет ехать на курсы. Он боится оставить здесь её одну, боится, как бы Сергей Широков не воспользовался его отсутствием и не завладел её сердцем! Милый, милый Генка! Вера задыхалась от любви к нему! Она вбежала в свою комнату радостно возбуждённая. Палага была дома. Вера бросилась к ней на шею, стала её целовать.
— Ты что, девка, с ума сошла? — сурово спросила Палага, но тона своего не могла выдержать. Ей ведь тоже хотелось поделиться своей радостью объяснения с Демьяном. Поэтому она с доброй улыбкой слушала Веру.
— Ты понимаешь, он меня любит! — говорила Вера. — Ой, я не могу… он ревнует. — Она приложила ладони к лицу. — Посмотрела бы ты, как он взглянул на меня, когда я сказала, что завтра ему надо ехать на курсы. Потом-то я обо всём догадалась! Милый, милый…
— Ну вот и хорошо, — рассудительно сказала Палага. — А мой Демьян уже квартиру приглядел. Мы скоро поженимся.
— Правда? — широко открыла глаза Вера и опять бросилась к Палаге.
Они обнялись, сели на топчан — две девушки, две подруги. В эту минуту они были истинно счастливы. Да и много ли нужно радости для короткого девичьего счастья!
А Генка, проводив Веру, вернулся в свой барак, словно в нору заполз. Назавтра он сказался больным.
На курсы десятников из леспромхоза поехало восемь человек. Волкова среди них не было. Обиднее всего было то, что все страхи его относительно проводов оказались ложными. Как узнал впоследствии Генка, никаких проводов вовсе и не было. Просто отправляемых на курсы пригласили в кабинет Черкасова. Директор леспромхоза произнёс приличную для этого случая речь, пожелал будущим десятникам хорошей учёбы и возвращения на старое место работы. После этого они уехали в Иман. И Генка мог бы с ними уехать, но он заколебался и пропустил время. В конце концов его заменили другим. Не легко и не просто он отказался от мысли сделаться десятником. Испугаться каких-то проводов и упустить такую возможность! Генка злобился. И из-за чего он должен таиться? Из-за того, что в леспромхозе каким-то чудом оказались его односельчане? Чтоб они провалились!
Мрачный, злой валялся он на нарах, и это состояние не укрылось от Корнея Храмцова. Семейский вообще присматривался к Генке. Что Генка ещё тогда, в Забайкалье, не выдал его, Храмцов оценил по-своему. И здесь, в леспромхозе, он тоже ничего не сказал о нём Демьяну Лопатину. Корней заключил об этом по тому, что Лопатин, проходя мимо, словно не замечал его. Казалось, он вполне удовлетворился той справкой, которую Храмцов ему показал. Но семейский чувствовал враждебность Лопатина к себе. А в этом парне он искал надёжного союзника…
От рабочих Корней узнал, что Генка собирался на курсы десятников, но почему-то не поехал.
— Да разве тебя пустят? — говорил он ему, оставшись с ним наедине в бараке. — Нынче посылают на курсы комсомолов. А ты кто? Куда ты суёшься с суконным рылом в калашный ряд! Нет, нам уж надо как-нибудь потихоньку. Мы нынче задавленные…
"Задавленные". Нечто подобное тому, что выражалось этим словом, чувствовал и Генка. А Корней уже прямо объединял себя с ним.
— Нам надо теперь втихую всё делать. Раньше-то я как хотел, так и жил. А нынче всё по струнке да по указке. А я не хочу, вот и возьми ты меня! — Корней впивался в Генку буравчиками глаз. — Я во Владивостоке кое-какой торговлей занимался, звал тебя, напрасно ты не поехал. Заработал бы крепко! — Семейский намекал на контрабанду…
Однажды Корней сказал Генке, что контрабандный спирт, который распивали в начале зимы в бараках, был привезён на Партизанский ключ в возах с сеном.
— Только не проговорись… ты смотри, — предупредил семейский.
Зачем же он говорит ему об этом? Генка сверкнул глазами в сторону Храмцова, отошёл от него. Достаточно ему было одного Селивёрста Карманова, чтобы ещё связываться теперь с этим семейским! Противоречивые чувства раздирали Генку. Он то решал идти к Демьяну Лопатину, чтобы рассказать ему всё о семейском, то метался в страхе, что его могут узнать. И оттого, что он боялся, он ненавидел всех людей, а особенно тех, из-за которых, как он думал, приходится ему сейчас скрываться. Он ненавидел Егора Веретенникова, хотя Егор и сам пострадал из-за него. Он ненавидел Демьяна Лопатина. Пожалуй, этого неунывающего забайкальца, который по широте души своей сделал для Генки так много хорошего, он ненавидел больше всех. И если бы Демьяна вдруг не стало, он был бы этому только рад.
Иногда ему казалось, что Егор, и Демьян, и другие люди, которые были ему здесь знакомы, каждый по отдельности и все вместе уже знают о нём. Неужели никто не сказал Егору Веретенникову, что здесь, рядом с ним, живёт он, Генка Волков? А если до сих пор не сказали, то ведь могут сказать! Как же тогда посмотрит на него Демьян Лопатин? А этот парень-корреспондент Широков? А старик Гудков, который при встречах бросает на Генку подозрительные, косые взгляды?
"Бежать!" — решил в конце концов про себя Волков. В бегстве он опять видел спасение. Разве один раз он уже не спас себя, убежав из Крутихи? В деревне его все знали. А он очутился в таких местах, где его никто не знал. Вот бы и теперь так сделать!
Генка начал копить хлеб на дорогу. Он собирал и припрятывал кусочки, опасаясь людей и не зная, с какой стороны нагрянет на него беда.