Вернемся к вопросу о генеральном межевании. В № 9 «Дневника» Плеханов, приветствуя раскол в лагере большевиков – между Лениным и отзовистами, ультиматистами и т.д. – писал:
«Раскол, вообще, неприятная вещь. Но иногда он необходим, и тогда нужно мириться со всеми его неприятными сторонами. Кроме того, бывает так, что одно зло предупреждает другое – большее. Раскол в большевистской фракции может, – не говорю: непременно будет, – способствовать упрочению нашего партийного единства. А это очень полезно. Поэтому я приветствую раскол между большевиками. Да, скажут мне, вы приветствуете его потому, что он ослабляет силы ваших противников-большевиков. Да, скажут мне, вы приветствуете его, потому что он ослабляет силы ваших противников-большевиков. Отвечаю: нет, я приветствую его, несмотря на то , что он увеличивает силы моих противников-большевиков » [П: XIX, 21].
Это справедливо, но это же ко многому обязывало. Тов. Ленин, по его мнению, сделал очень хорошо, отмежевавшись от своих социал-демократических « минусов » (как он называл Богданова и др.). А тов. Плеханов? Не следует ли и ему задуматься насчет межевания? Следует, и он пишет:
«Как большевикам грозили опасностью различные элементы, которые лучше всего будет обозначить общим термином анархо-социализма, так и меньшевикам угрожают элементы, точнее всего характеризуемые словом: „ликвидаторы“. Большевики отмежевались от анархо-социалистов; нам пора отмежеваться от „ликвидаторов“. Таким образом произойдет „генеральное межевание“, которое облегчит сближение между большевиками и меньшевиками на почве общей партийной работы» [П: XIX, 23].
Так представлялся Плеханову вопрос о межевании.
Но у большевиков была очень ясная линия межевания, а у меньшевиков дело обстояло не так просто. Когда Плеханов писал свои вышеприведенные слова, он еще думал, что межевание произойдет по организационным вопросам, а всего два-три месяца спустя вопросы принципиальные стали не менее остро, и тогда генеральное межевание приняло действительно то направление, о котором говорил Ленин.
С кем и на какой почве производить межевание – таким образом решалось как большевиками, так и Плехановым в одном и том же направлении.
Когда совещание расширенного пленума редакции «Пролетария» приняло резолюцию об отзовизме и ультиматизме и решило раскол в большевистской фракции, Ленин написал свой план межевания. В нем всем отведено свое место, а вывод сделан ясно и решительно.
«Наша партия не может идти вперед без решительной ликвидации ликвидаторства. А к ликвидаторству относится не только прямое ликвидаторство меньшевиков и их оппортунистическая тактика. Сюда относится и меньшевизм наизнанку» [Л: 19, 50],
т.е. отзовисты, ультиматисты, богостроители.
«Сюда относится непонимание партийных задач большевиков, – задач, которые в 1906 – 1907 годах состояли в свержении меньшевистского ЦК, не опиравшегося на большинство партии (не только поляки и латыши, даже бундовцы не поддерживали тогда чисто меньшевистского ЦК), – задач, которые теперь стоят в терпеливом воспитании партийных элементов, в сплочении их, в создании действительно единой и прочной пролетарской партии. Большевики очищали почву для партийности своей непримиримой борьбой против антипартийных элементов в 1903 – 1905 и в 1906 – 1907 годах. Большевики должны теперь построить партию , построить из фракции партию, построить партию при помощи тех позиций, которые завоеваны фракционной борьбой» [Л: 19, 50 – 51].
Нужно ли решительно отмежеваться от ликвидаторства? Нужно, – и на этом сходились и Ленин, и Плеханов.
Но что это означает? Плеханов утверждал, что это не только не ослабит силу отдельных фракций, но и усилит их и, таким образом, создаст в партии здоровую атмосферу борьбы двух фракций за влияние, а Ленин находил, как видит читатель, что решительная ликвидация не может не привести к решительному превращению ортодоксальной фракции большевиков в партию. Это было основное расхождение между Лениным и Плехановым, и именно это, а не бóльшая или меньшая решительность в деле проведения ликвидации ликвидаторов.
Насчет решительности действия Плеханов не уступал Ленину и, поскольку это позволяли ему имеющиеся в его распоряжении ресурсы (а их у Плеханова было не очень много: лишь его «Дневники», острое перо и партийный авторитет), он действовал решительно, было бы вернее сказать: он высказывался за очень решительный образ действия.
Вряд ли нужно долго доказывать, как прав был в этом расхождении Ленин. На самом деле, если меньшевику Плеханову отречься, как он это и сделал, и отмежеваться от ликвидаторства не только организационного, но и теоретического, и если при этом он будет достаточно последователен в ортодоксии, революционен и последователен, то совершенно неизбежно придет к большевизму ленинского направления.
Когда Плеханов не пытался продолжать «ретроспективные» межи, он вполне и всегда сходился с Лениным, – вспомним только вопрос о гегемонии пролетариата.
Я говорил, что в решительности он никак не уступал большевикам. Стоит сравнить его оценку резолюций знаменитого пленума ЦК, созванного в начале 1910 года. Пленум был попыткой разоблачить и заклеймить ликвидаторство с обоих крайних флангов, это было, с другой стороны, первой попыткой собрать воедино истинно партийные силы. Это было последней данью примиренченству, охватившему значительные круги нашей партии.
И именно потому, что заправилы этого пленума были увлечены идеей примирения во что бы то ни стало со всеми «партийно стойкими» элементами, резолюции пленума вышли значительно бесцветными, недоговоренными, нерешительными, рассчитанными скорее на достижение единогласия, чем на выяснение позиций.
Плеханов решительно не мог мириться с подобного рода тенденциями. Он превосходно знал, что есть много таких условий, при которых лучше решительное межевание и раскол, чем прикрашенные резолюции, – т.е. придерживался позиции, во всем сходной с той, которую поддерживал на пленуме т. Ленин. Может показаться несколько странным и смелым наше утверждение. В «историях» обычно рассказывается, что плехановцы и были те, кто в союзе с примиренцами-большевиками провели эти резолюции. Но, во-первых, плехановцы – не Плеханов, а, во-вторых, не следует забывать следующее: Плеханов стоял за примирение и выработку средней линии, но не между теми элементами, которые пытались объединить примиренцы-большевики. Он считал возможным примирение лишь между той частью меньшевиков, которую представлял он, и той частью большевиков, которую представлял Ленин.
Легко заметить, что в эту эпоху и для этого фазиса борьбы для Плеханова большую роль играло то обстоятельство, что Ленин выступил со своим «Эмпириокритицизмом». Но это мимоходом, а теперь мы приведем два отрывка из его «Дневника», № 11, где он критикует резолюцию пленума.
Резолюция в целях примирения в своей теоретической части повторяет много положений, которые общеизвестны, чем ее авторы придали ей пухлость и такую внешность, которая наводит Плеханова на очень невеселые сравнения.
«Своей внешностью наша резолюция напоминает резолюцию, принятую, по настоянию Жореса, на Тулузском съезде французской социалистической партии, а также те резолюции, которые принимались недавно на съездах итальянской партии под влиянием „интегралиста“ Ферри. Эти резолюции, – т.е. тулузская и „интегралистские“ резолюции Ферри, – отличались болезненной пухлостью, потому что страдали недостаточной определенностью содержания. А недостаточная определенность их содержания обусловливалась тем, что авторы их боялись, как выражается Крылов, „раздразнить гусей“. Известно, например, что авторы и сторонники тулузской резолюции (к числу их, к сожалению, принадлежит даже заслуженный Вальян!) довели свой страх перед гусями, можно сказать, до последней крайности: они отказались внести в нее упоминание о резолюции против анархистов , принятой на Лондонском международном съезде 1896 г. Согласитесь, что дальше этого миролюбие в социалистическом лагере идти не может. И, конечно, миролюбие – прекрасное чувство; но продиктованная Жоресом пухлая тулузская резолюция, избегавшая называть вещи их собственными именами, упрочила во французской партии не мир, а лишь путаницу понятий, мешающую ей приобрести надлежащее влияние на французский пролетариат. Я очень боюсь, что такова же будет и судьба пухлой резолюции „о положении дел в партии“, „единогласно принятой“ нашим ЦК» [П: XIX, 106 – 107].
Оно действительно, судьба ее таковой и оказалась, что нетрудно было предвидеть, разбирая по пунктам резолюцию. В них мысли и настоящие названия вещей так искусно маскировались в целях единства, что должны были внушить, разумеется, немалую долю опасения всем истинным сторонникам единства.
«Второй параграф пухлой резолюции говорит, что рабочее движение в России переживает момент крупнейшего исторического перелома, а наша социал-демократическая партия – острый кризис. Это – истина, не принадлежащая к числу избитых мест. Это та истина, которую мы должны признать не потому, что она всегда и везде разумеется само собою, а потому, что мы знакомы с нынешним состоянием рабочего движения и с нынешним положением социал-демократической партии в России . „Перелом“ и „кризис“ в самом деле находятся налицо. Но именно потому, что они находятся налицо, мы, обсуждая „положение дел“, должны мыслить и говорить ясно и определенно, не боясь никаких гусей и не прибегая к дорогой „интегралистам“ и жоресистам дипломатической туманности. Но на это-то, как видно, и не могли решиться наши patres conscripti» [П: XIX, 108 – 109].
Даже то место, которое наша «непримиримая» фракция, во главе с т. Лениным, провела, – квалификацию ликвидаторства как результат буржуазного влияния на пролетариат, – даже это утверждение примиренцы пленума обставили таким количеством лишних слов, что сделали его очень растяжимым и туманным.
«В переводе на простой, – свободный от дипломатической туманности, – язык это значит, что реакция, усилившая влияние буржуазных идеологий на российский пролетариат, породила, с одной стороны, „ликвидаторов“, а с другой – „отзовистов“, „ультиматистов“ и прочих анархо-синдикалистов. Почему же авторы резолюции не предпочли этого простого языка? Почему они не назвали течений, вызванных к жизни нынешней реакцией, теми именами, которые давно уже присвоены им в нашем партийном обиходе?» [П: XIX, 109]
Причина тому все то же нежелание «раздразнить гусей». Они сочли нужным сделать уступки ликвидаторам «с одной стороны» и анархо-синдикалистам – «с другой».
«А почему они сочли нужным сделать эту уступку? Очевидно, по той же причине, по которой делаются вообще всякие уступки: уступают только тем, с которыми находят нужным считаться; а находят нужным считаться только с теми, которые сильны. Выходит, стало быть, что авторы резолюции не захотели назвать двоякое зло, существующее в нашей партии и знаменующее собой усиление буржуазного влияния на наш пролетариат, именно потому, что это двоякое зло сильно. Но мне кажется, что с сильным злом надо было бороться, а не входить в сделку» [П: XIX, 109 – 110].
Природа всех примиренцев всех времен одинакова – они не решительны и боятся собственной тени: от этого всегда примиренцы накреняли неизменно чашу весов в пользу оппортунизма, сами того не ведая.
«Но неужели авторы резолюции не понимают, что нельзя с дипломатической мягкостью относиться к тому (двоякому) злу, которое, по их же собственным словам, свидетельствует о росте буржуазного влияния на пролетариат? Против такого зла нужно громко, прямо и резко кричать на всех крышах» [П: XIX, 110].
А этого сделать примиренцы не могли, они не способны просто понять это.
Они провели параграф, который гласит:
«Неотъемлемым элементом социал-демократической тактики при этих условиях является преодоление обоих уклонений путем расширения и углубления социал-демократической работы во всех областях классовой борьбы пролетариата и разъяснение опасности этих уклонений» [цит. по П: XIX, 101].
Но ее авторы позабыли свою собственную, так торжественно возвещенную мысль о том, что тактика социал-демократии всегда должна быть рассчитана на то, чтобы дать максимум результатов. Может ли дать такой максимум та «тактика», которая, с одной стороны, приглашает бороться с вредными «уклонениями», а с другой – боится назвать эти самые «уклонения» их настоящим именем? Плеханов резонно считает, что подобная тактика даст минимум результатов.
«Некоторые наши товарищи в разговоре со мной доказывали, что в настоящее время борьба с ликвидаторством должна быть доведена до минимума . Этим своеобразным „минималистам“, наверно, очень понравилась пухлая резолюция. Но она ни в каком случае не может понравиться тем, которые признают и понимают, что раз данное явление признано злом, то для всякого последовательного человека обязателен в борьбе с ним не минимум, а максимум усилий» [П: XIX, 111 – 112].
И не только с ликвидаторством справа, но и с ликвидаторством анархо-синдикалистов, с богоискательством и философским ревизионизмом – всюду нужно применять именно этот решительный способ и правило.
Под видом самоновейших идей преподносятся рабочим такие теории, которые с социализмом ничего общего не имеют. Против подобных фальсификаций социализма следует решительно бороться.
«Но для того, чтобы борьба с ними дала „максимум результатов“, мы обязаны не прикрывать их дипломатическим многословием, а, напротив, разоблачать их перед пролетариатом во всей их смешной и жалкой наготе» [П: XIX, 112].
Так в вопросе о ликвидации ликвидаторства Плеханов шел в ногу с большевиками, хотя он ожидал от нее совершенно других результатов, чем ожидал Ленин. Плеханов рассматривал социал-демократию как единую партию, объединяющую все партийные элементы, и совершенно естественно и последовательно он должен был прийти к отрицанию уже существующих фракций, к проповеди ликвидации, в то время как Ленин полагал видеть всю истинно-революционную и ортодоксальную марксистскую часть партии объединенной под знаменем большевизма; Плеханов не видел никакого добра в прошлой фракционной борьбе – Ленин находил, и совершенно резонно, что в этой борьбе у нас сложились элементы будущей революционной пролетарски-ортодоксальной партии.
Плеханов рассматривал обе фракции социал-демократии как равноправные в смысле идеологическом. Ленин исходил из положения, что меньшевизм сам по себе есть измена марксизму, и что единственно марксистской партией в России является большевистская фракция.
Поэтому, когда Плеханов в № 11 своего «Дневника», наравне с такой жестокой критикой половинчатости и нерешительности резолюции ЦК, выставляет лозунг уничтожения фракций, он лишь показал, что последовательности мышления еще не достаточно для устроения партии, – для этого необходимо еще и решительное уменье межеваться по всей линии и вглубь.
«Уничтожение фракций далеко не означает собою примирения между революционным марксизмом, с одной стороны, и оппортунизмом – с другой. Совершенно напротив. Оно в огромной степени углубит эту борьбу» [П: XIX, 119 – 120].
Сперва уничтожим фракцию, чтобы затем стало возможным идейное межевание – это было равносильно ослаблению своей позиции и усилению позиции противников. Только после принципиального межевания почва для уничтожения фракций была бы прочная.
Но II Интернационал таскал за фалды Плеханова. Ни один из вождей II Интернационала в эту эпоху декаданса не понял бы мысль Ленина, что решительное межевание настоятельно требовало не спешить с объединением, не спешить с собиранием сил, не отмежевавшись, не очистившись от всякой оппортунистической скверны.
Когда он говорил о соединении сил «всех ортодоксов», он полагал своих сторонников в таком же количестве, как и сторонников Ленина. Но за Лениным была вся подпольная Россия, а за Плехановым? В этом был гвоздь вопроса. Когда Ленин говорил: наша фракция – это и есть партия, – он констатировал несомненный факт. Вся действительно живая партия шла именно за нашей фракцией, что не замедлило сказаться очень скоро, как только открылась маленькая возможность для развертывания рабочего движения.
Говоря это, я не хочу сказать, что большевики были против собирания сил ортодоксальных партийцев обоих лагерей. Наоборот, внеся полную ясность в вопрос о разногласиях насчет перспектив, я должен отметить, что в это время, как раз было очень сильно течение к сближению, к «блоку» в борьбе с ликвидаторством с обеих сторон. Плеханов писал еще в № 10 своего «Дневника»:
«Чем закончится этот кризис, проникший до самых глубоких слоев нашей партии? Я не решаюсь ответить на этот вопрос: тут есть несколько различных возможностей . Для меня всего желательней был бы переход в действительность той из них, которая состоит в тесном и искреннем сближении, под знаменем научного социализма, всех истинных социал-демократических элементов для дружной работы над организацией, – не забудем этого: по необходимости „подпольной“ в значительной и, можно сказать, руководящей своей части, – сил революционного российского пролетариата. Такое сближение возродило бы нашу партию и сделало бы ее способной с честью выполнить свою ближайшую историческую миссию: руководительство („гегемония“!) всеми живыми общественными силами в их более или менее близком, но неизбежном столкновении с торжествующей теперь реакцией. Думаю, что в лагере „меньшевиков“, – в России и за границей, – найдется немало таких товарищей, которым, как и мне, подобный исход был бы наиболее желателен» [П: XIX, 66 – 67].
Ленин еще ранее того, в ответ на № 9 «Дневника», подчеркнул эту необходимость.
Когда начали упрекать Плеханова за его «блок» с большевиками, он отвечал:
« Его нет , а есть только то, что часть „большевиков“ так же энергично отстаивает нашу партию, как и часть „меньшевиков“. И тех, и других называют теперь партийцами . Было бы до последней степени печально, если бы у нас не оказалось „партийцев“ в ту критическую минуту, когда малодушие и оппортунизм начали угрожать самому существованию нашей партии. И как нельзя более характерно то, что это естественное отрадное сближение большевиков с меньшевиками для защиты партии вызывает так много недоразумений» [П: XIX, 282].
Говорят, что есть тактические разногласия, которые мешают сближению и совместной работе. Но
«из того, что ликвидаторы с такой же энергией осуждаются частью меньшевиков, как и частью большевиков, еще не следует, разумеется, что обе эти части согласны между собой по вопросам тактики. Сказав: „не нужно ликвидаторов“, я еще не сказал, каковы мои тактические взгляды. Но что же из этого?» [П: XIX, 282 – 283]
Разногласия и возможны, и необходимы; важно, чтобы они не привели к обособлению частей партии, к фактическому расколу; а
«против этого зла нет лучшего лекарства, как то взаимное сближение между большевиками и меньшевиками, о котором я говорю, и в котором иные кружковые дипломаты видят чуть не заговор» [П: XIX, 283].
Заговора, конечно, никакого не было, но читатель видит, что основная мысль, мучившая Плеханова, как изжить фракционную обособленность, все-таки никак не решается им более или менее удачно, – он не может мириться, по весьма понятным причинам, с тем, что меньшевики – оппортунисты, что тактические разногласия между ними и большевиками давно перешли те границы, когда они могли быть разногласиями внутри единой партии. Он забыл применить более или менее широко свои же знаменитые слова по поводу Жореса и Геда.
Но если он на этом неизменно останавливался в беспомощном состоянии, то по отношению к оппортунистам, т.е. к тем, оппортунизм коих для него был очевидным, он неумолимо последователен.
«В нашей партии далеко не все обстоит благополучно. Это так. Мы должны устранить недостатки ее организации, исправить ее тактические ошибки. Этого также никто не оспаривает. Но одно дело устранять недостатки и исправлять ошибки, а иное дело – ликвидировать. Кто ликвидирует, тот не исправляет, а уничтожает. А так как мы не можем желать уничтожения своей собственной партии, то мы не можем не бороться с ликвидаторами. Мир внутри партии прекрасное дело. Но есть пределы и для миролюбия. За этими пределами миролюбие становится вредным для партии и потому достойным осуждения. Если вы хотите жить , то вам нельзя оставаться в мире с человеком, поставившим себе целью убить вас. И точно так же, если вы хотите, чтобы ваша партия продолжала существовать, вы не можете мириться с людьми, желающими ее ликвидировать. Тут надо выбирать одно из двух: или приверженность к партии, или мир с ликвидаторами. Третьего тут быть не может » [П: XIX, 280].
Это совершенно верно. Но Плеханов упорно не понимал, что, по существу говоря, Мартов и Дан были правы, объявляя свое направление «ортодоксальным» меньшевизмом. Последовательный меньшевизм не мог не быть ликвидаторством – одно из другого неизбежно вытекало. А отсюда с неизбежностью вытекало, что этот суровый приговор был по существу приговором и над меньшевизмом.
Трагическое положение Плеханова в этой борьбе было обусловлено тем, что он, борясь с ликвидаторством, вместе с Лениным, неизбежно становился «большевиком», т.е. последовательно продумывая и развивая свои революционные положения, он приходил на большую дорогу партии, а, становясь на точку зрения и позиции большевиков – он сталкивался со своим собственным вчерашним прошлым. И сквозь все его статьи красной нитью проходит именно такая двойственная позиция, которая тяготила его не менее, чем Ленина, в переписке которого не мало, вероятно, сетований и жалоб на неустойчивость и натянутость отношений с Плехановым. Эта двойственность богато отражается в литературе той эпохи. Она же ставила его в положение примиренца.
В 1910 году он принимает участие вместе с большевиками-примиренцами в парижской «Рабочей газете» и мотивирует это тем, что с его точки зрения теперь наступило время, когда нужно думать не о том, что разъединяет, а о том, что объединяет.
«Если я иногда поддерживал большевиков, а иногда, наоборот, меньшевиков, то это происходило по той весьма простой причине, что иногда те, а иногда другие были более правы с моей точки зрения » [П: XIX, 283].
Но это как будто бы простое объяснение, к сожалению, не столь ясно или скорее совсем не ясно. Конечно, именно это им руководило, когда он примыкал то к одному то к другому, но что это объективно означало? Мы будем иметь случай еще вернуться к этому вопросу.
«Читатель может быть уверен, что я сумею оставаться самим собой, умея поддерживать в то же время полезные начинания как меньшевиков, так и большевиков. Впрочем, я уже сказал, что самые эти названия теперь уже устарели в весьма значительной степени. Теперь, когда все более и более планомерные, все более и более настойчивые усилия ликвидаторов грозят разрушить нашу партию, нам следует больше помнить о том, что соединяет, а не о том, что разделяет друг от друга нас, партийцев» [П: XIX, 284].
Тут же он принимает участие в журнале «Мысль» и в газете «Звезда» – оба органа ортодоксального крыла большевиков[58]. Правда, сотрудничество протекает шероховато; в журнале он воздерживается участвовать уже с 3 номера, ему не нравится слишком резкий и непримиримый тон статей Ленина, он недоволен отношением к ним редакции, но в газете «Звезда» он участвует значительное время, его имя в качестве сотрудника переходит по наследству от «Звезды» к «Невской Звезде» и к «Правде».
Такая натянутость в отношениях и разногласия в понимании задач объединения социал-демократических сил обнаружились перед Всероссийской Конференцией в Праге. Еще в мае месяце ЦК приступил к реальному осуществлению постановления Пленума ЦК о созыве конференции. Но совещание, созванное при заграничном Бюро ЦК, оказалось в большинстве примиренческим и захотело созвать конференцию из всех групп на основе «соглашения на равных правах». Это было явно ликвидаторское или в лучшем случае прикрывающее ликвидаторство совещание. Поэтому представитель большевиков ушел из этого совещания и ЦК назначил новую Организационную Комиссию для созыва Всероссийской Конференции. В июле Организационная Комиссия обратилась к Плеханову, группе «Вперед» и группе «Правда» (Троцкого) с предложением участвовать на предстоящей конференции. Плеханов отказался участвовать.
Мотивы отказа – ярко фракционный состав предстоящей конференции, созываемой ОК.
Были еще несколько попыток привлечь его к делу созыва конференции. Но Плеханов отвечал неизменно отказом. Наконец перед самой конференцией (16 января 1912 г.) на обращение уже самих конферентов он вновь ответил отказом участвовать на «фракционной» конференции.
Такое нерешительное и двусмысленное положение, занятое Плехановым, давало много надежды ликвидаторам. Когда они узнали, что Плеханов отказался участвовать в Пражской Всероссийской Конференции, они попытались заполучить его на свою сторону. Всю полемику по этому поводу он вел на страницах «Дневника». Большевики, по мнению Плеханова, представляли небольшую часть партии, в то время как «другая» сторона, представлявшая «гораздо более значительную часть партии», была теоретически неопределенна, неустойчива, или даже прямо с ликвидаторскими тенденциями, как говорил он в своих письмах. Отсюда и необходимость политики «всем сестрам по серьгам». Политики, которая заранее была обречена на неудачу.
Я отметил это незначительное замечание о «значительно большей части партии», которую представляла якобы «другая сторона», ибо в этом корень слабости позиции Плеханова. Критерием для него все-таки была «за-граница», эмигрантские кружки, среди которых действительно огромная часть была антиленинской. Он не мог перенести центр тяжести суждения в Россию, в то самое подполье, которое быстро росло и которое почти безраздельно находилось под влиянием большевиков.
Последовавшая затем полемика между Плехановым и обеими организациями крайне поучительна. «Листок ЗБ ЦК» открыл полемику критикой письма Плеханова и указанием на все преимущества Совещания перед ОК, созданного путем «внутрипартийного переворота». Плеханову напоминает подобный ответ «зазывание в свою лавочку». Если организация, созданная путем «переворота», неспособна охранять интересы партии, то как же другая организация будет бороться за эти интересы, ежели в ее составе имеются люди, отрицающие партию? Ежели люди, составляющие это Совещание, ни разу не выступали с разоблачением ликвидаторов, если они прямо и открыто не говорят, будут ли они звать на свою конференцию ликвидаторов или считают для себя обязательным, единственно правильное положение: кто объявляет партию несуществующей – сам не существует для партии?
Первая часть основной статьи «Дневника» № 15 эти вопросы как раз и обсуждает. Характеристика «Совещания» получается в результате убийственная.
«Совещание состоит при Заграничном Бюро ЦК, а в этом Бюро принимает деятельное участие тот самый тов. И[горь], который приобрел себе печальную известность тем, что, по свидетельству товарища Алексея Московского, явившись в первопрестольную по партийному делу, советовал „распустить все“, т.е. разрушить всю партийную организацию» [П: XIX, 333].
Разве не в праве партиец относиться с недоверием к способности такого Бюро защищать интересы партии? Более того.
«„Совещание“ создано „ при “ деятельном участии того течения в российской социал-демократии , которое считало себя вправе печатно сомневаться в существовании Российской Социал-Демократической Рабочей Партии , а иногда ( напомню для примера г . Потресова ) и прямо отрицать его » [П: XIX, 333].
Можно простить многое, но нельзя забыть ликвидаторских подвигов течения, опирающегося теперь на «Совещание при ЗБ ЦК». Те, кто собираются «восстанавливать» партию, в свое время не удосуживались выступать против тех, кто готов был упразднить эту самую партию.
«Могут ли они назвать между своими единомышленниками хоть одно лицо, которое в свое время протестовало бы против ликвидаторских подвигов? Они не ответят на этот вопрос, так как, если бы они захотели ответить на него, им пришлось бы сознаться: „нет, не можем“, а это было бы крайне невыгодно для защищаемого ими дела» [П: XIX, 334].
Плеханов прекрасно знает, что всуе упоминаемые «местные и национальные организации», которые поддерживают будто бы «Совещание», в самом лучшем случае поддерживают по той простой причине, что сами они издавна являются оппортунистическими (Бунд) или поддерживают условно (Кавказ, Петербургский район и т.д.). Да и наконец, если речь идет о поддержке мест, то Организационная Комиссия большевиков может выставить (и выставила на страницах «Социал-Демократ») во много раз больше поддерживающих организаций.
Намечающийся подъем революционного движения и рост анти-ликвидаторского настроения партийных масс, разумеется, может толкнуть не одного «кислятину» на более решительный и революционный путь:
«Правда, вы люди гибкие, и если, благодаря новому революционному подъему, наши действующие на местах „организации и группы“ обнаружат сильное недовольство против врагов подпольной деятельности, то вы, пожалуй, сами поспешите взять в свои надежные руки знамя борьбы с „ликвидаторством“ и устремитесь на защиту революционного „подполья“. Зная, как много на свете наивных людей, я допускаю, что подобная изворотливость обеспечит вам сочувствие некоторых искренних революционеров из социал-демократической среды. Но надолго ли? И позволительно ли основывать на таких… недоразумениях возрождение нашей партии?» [П: XIX, 339 – 340]
Разумеется, это была бы совершенно непростительная наивность, которую ни один опытный революционер не может или скорее не должен допустить.
Плеханов и не склонен был идти на подобные наивные уловки ликвидаторов. Но ведь он с самого начала статьи обещал дарить «всем сестрам по серьгам». «Серьги», которые он подносит большевистской «сестре», до такой степени многознаменательны и характерны, что я позволю себе несколько подробнее остановиться на второй части статьи.
Не будем задерживаться на «правилах приличия и мягкосердечия», которыми он начинает свое слово по адресу «ленинцев» – основным вопросом остается все тот же вопрос о том, на каких условиях мыслимо единство и собирание партии? Единственное условие, обеспечивающее действительное единство партии, есть решительное межевание от всех тех элементов, кто, по признанию plenum-а ЦК является «проводником буржуазного влияния на пролетариат». – Такова программа объединения Ленина, принятая II-й Парижской группой.
Плеханов с этим согласен, но не вполне:
«Размежевание с теми, „кто проводит буржуазное влияние на пролетариат“, безусловно необходимо. Но размежевание размежеванию рознь. Одно дело то размежевание в плоскости идей, которое проповедуем давно мы, меньшевики-партийцы, а иное дело – то размежевание в плоскости организации, которое совершено было породившим Техническую Комиссию „Совещанием членов ЦК“, и которое означает не что иное, как раскол. Вообразить, что всякий правоверный социал-демократ обязан стремиться к расколу, значит именно видеть „авантаж“ партии в уничтожении и истреблении той или другой ее части» [П: XIX, 347].
Но что значит эта воистину меньшевистская фраза о размежевании «в плоскости идей»? Такое размежевание уж давно происходило. Не так много лет до того Плеханов прекрасно понимал, что «межевание в области идей» неизбежно переходит в межевание организационное, ежели идейное межевание задевает принципы тактики и программы партии.
Разбирая резолюцию парижских большевиков, он пишет:
«II-я Парижская группа терпеть не может ликвидаторов. Хвалю ее за это. Но как же не видит она, что раскол есть лишь один из способов ликвидации РСДРП? Как не понимает она, что большевистские рассуждения на тему о будто бы существующих в российской социал-демократии „ двух партиях “, по своему смыслу, совпадают с заявлением меньшевиков-ликвидаторов о том, что наша партия существует только в „диалектическом“ смысле? Если ликвидаторские попытки заслуживают строжайшего осуждения, – а они в самом деле заслуживают его, – то их надо осуждать, „от кого бы они ни исходили“. И когда II-я Парижская группа, энергично призывая к расколу, равносильному „ликвидации“, гремит против ликвидаторов, я говорю ей то же, что сказал выше ликвидаторам, группирующимся теперь вокруг Заграничного Бюро ЦК: Чем кумушек считать трудиться, Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» [П: XIX, 347]
Таким образом выходит по Плеханову, что и тот, кто ликвидирует партию, и тот, кто требует «ликвидации ликвидаторов» – одинаково достойны осуждения? Одинаково вредны партии? Где искать источник такой странной ошибки и непоследовательности Плеханова? В его давно наметившейся эволюции к центризму. Самым блестящим доказательством подобной эволюции может служить его рассуждение о единстве, как международной проблеме:
«И что значит объединение или сближение с проводниками буржуазного влияния на пролетариат? Если от грехов такого сближения или объединения свободен только тот, кто стремится к расколу, то весь сознательный международный пролетариат погряз в грехах по самую шею, так как он еще на своем Амстердамском съезде торжественно заявил, что в каждой стране должна быть только одна социал-демократическая партия, подобно тому, как есть в ней только один пролетариат. Амстердамский международный социалистический съезд отверг, – заметьте это, – тактику Жореса, клонившуюся к политическую сближению пролетариата с буржуазией. Почему отверг? Потому что нашел ее опасной именно в смысле буржуазного влияния на пролетариат. Он отнюдь не хотел такого влияния; он нашел нужным „размежеваться“. Но, производя размежевание, он в то же самое время звал французские социалистические организации к единству. Это значит, что по его мнению, единство совсем не исключалось размежеванием. Что скажет об этом „II Парижская группа“? Ей… остается только обвинить весь сознательный международный пролетариат в беспринципности и в постыдной склонности к мизерно-дипломатическим попыткам сблизиться с проводниками буржуазного влияния» [П: XIX, 348].
II Парижская группа этого не объявила, но не потому, что это не было бы верно – это совершенно точно соответствовало бы основному греху и преступлению центра II Интернационала, – а потому, что тогда не имелось налицо достаточно материалов для суждения о результатах и о природе объединенчества, охватившего вождей международного социализма.
«Но решительно во всех социал-демократических партиях Запада существуют реформисты (ревизионисты тож); неужели же во всех этих партиях должен начаться раскол? Неужели же отвращение западных марксистов от расколов есть признак их любви к мизерной дипломатии?» [П: XIX, 349]
Разумеется! Единственно правильной тактикой для революционной части западных партий была бы тактика решительного раскола с ревизионистами. Для Плеханова, неудержимо идущего вправо, крайне характерна постановка вопроса.
Какой же путь он сам считает целесообразным? Он считает лучшим выходом из положения, если инициативу созыва конференции возьмет на себя какая-либо крупная местная организация, причем права представительства лишаются лишь те группы, которые открыто вышли из партии, или не принадлежат к ней. Ну, а как с ликвидаторами?
«Никто не может закрыть дверь конференции перед такими организациями, которые, принадлежа к партии, сочувствовали ликвидаторам или даже запятнали себя ликвидаторскими действиями. У нас нет граждан второго разряда. Утверждать, что сторонников „Голоса Социал-Демократа“ можно пустить на конференцию только в том случае, если кто-нибудь другой возьмет на себя ответственность за их последующее поведение, может только человек, не привыкший вдумываться в логический смысл своих речей. У „Голоса Социал-Демократа“ есть сторонники за пределами партии. Дверь на конференцию может отворить перед ними только сама конференция. Другими словами, их право доступа на конференцию может явиться только делом будущего . Но у „Голоса Социал-Демократа“ есть сторонники также и в пределах партии. Я очень жалею об этом, но не могу не видеть, что это так. Что касается этих его сторонников, то они уже теперь имеют такое же право быть поставленными на конференции, как и все мы, несогласные с ними, члены партии. Неужели же нужно доказывать эту азбучную истину?» [П: XIX, 355]
Так наказывает себя непоследовательность.
Какая же разница тогда между ним и «Совещанием»? Разница таким образом сводится лишь к признанию или непризнанию отдельных публицистов и групп? Если придерживаться формальных моментов и если основываться на букве устава, то, конечно, все организации, которые входят в партию, имеют право голоса. Но все дело заключается в том, что само по себе это не критерий, или по меньшей мере очень плохой критерий для такого момента, как 1911/12 г., когда стояла задача собирания подлинно партийных сил.
О том, как неудобно провозгласить такой неопределенный критерий для созыва конференции, он вскоре убедился, когда к нему обратились вновь за участием в новых попытках организовать те силы партии, которые остались за бортом Пражской конференции.
После того, как Пражская конференция большевиков с огромным успехом была проведена, все оставшиеся за бортом, «другая сторона», начали злобный поход против решений ее и объявили ей бойкот.
Одновременно начались вновь попытки создать антибольшевистскую конференцию.
В Пражской конференции не принимал участия и Плеханов, но в деле создания противоленинского блока он участия никакого не принимал. Наоборот, новая «инициативная группа» и новый ОК уже на этот раз из меньшевиков разных оттенков, вызвали в нем большое недоверие к себе и резкую критику.
Отвечая на письма Игрека, представителя ОК[59] и «инициативистов», «редакция Дневника» – Плеханов запросил о том, как же думают инициаторы новой конференции быть со старыми учреждениями партии? Игрек отвечает незнанием критерия для различения старых, партийных групп от «инициативных». Плеханов пишет ему ответ, разоблачая псевдоним «инициативные»:
«За той формальной точкой зрения, на которую Вы становитесь в вопросе об инициативных группах, кроется определенное содержание. Содержание это ликвидаторское , ибо созываемая Вами конференция по существу является учредительной . А всякое учредительное собрание предполагает уничтожение, ликвидацию старых учреждений. Против подобной постановки вопроса мы можем только протестовать» [П: XIX, 399],
а протестовать следовало, ибо «другая сторона» становилась на явно анархическую, не партийную точку зрения.
Инициативисты не брались решать сами и предоставляли самим организациям решить вопрос о том, считают ли они сами себя социал-демократическими.
«Только „старые“ партийные организации вправе разбираться в том, какую из новых групп они допустят и какую не допустят на свою конференцию, конференцию этой самой „старой“ РСДРП. Ваш же принцип – типично анархический. Позволяя каждой группе самостоятельно решать вопрос не только о своем отношении к социал-демократической партии, но и о своей принадлежности к ней, этот принцип открывает доступ в партию самым отъявленным ее врагам и ликвидаторам» [П: XIX, 399].
Неудовлетворенный ответом Игрека, Плеханов не вошел в комиссию по созыву. Неудовольствие было именно принципиального характера. Могут ли создавать партийные органы люди, ликвидировавшие партию? Таким образом, речь шла не о том, как относиться к новым учреждениям,
«а о том, насколько законно будет оно с точки зрения партийного устава. Мы утверждали, что оно вместе со всеми другими учреждениями, которые могла бы создать конференция, будет незаконно, если в его создании примут участие не только члены партии, но и „деятели“, до сих пор по тем или иным обстоятельствам стоявшие за ее пределами. Почему незаконно? Это яснее ясного: по той простой причине, что в создании или переделке того или другого партийного учреждения имеют право принимать участие только представители партии . Конечно, представители партии, – собравшись на съезд или на конференцию, – могут приглашать к участию в своей работе и тех или других деятелей, до тех пор к партии почему-либо не принадлежавших. Бессмысленно было бы пытаться отнять у них такое право » [П: XIX, 403].
Но пока их не пригласила конференция, они не члены партии, они не могут участвовать на конференции.
«Существует наша старая партия или нет? Г-н Потресов во всеуслышание заявил, что не существует. Если он прав, то нам не остается ничего другого, как признать ее „ликвидированной“, – по вине или не по вине известных групп, это все равно, – и приняться за учреждение новой . Для этого нам нужно будет созвать конференцию (или съезд), которая (или который) по необходимости будет иметь учредительный характер. На такую конференцию (или на такой съезд) могут с одинаковым правом явиться как члены старой, „ликвидированной“, партии, так и деятели, к ней не принадлежавшие (инициативные группы или что-нибудь подобное): старое партийное право умерло вместе с старой партией; на него уже невозможно ссылаться; конференции (или съезду) еще только предстоит выработать нормы нового права, новой партии. Это верно. Но это верно только в том случае, если верно заявление г. Потресова, что старая партия перестала существовать» [П: XIX, 403].
Для тех же, кто старую партию не хотел сдать на слом Потресовым, разумеется, такой взгляд был равносилен попытке превратить в систему ликвидаторство. Плеханов решительно возражает, отказывается от участия в этой конференции и требует конференции на «законном» основании.
«Законное основание» большевики понимали в том смысле, что нужно созвать конференцию тех групп и организаций (и только тех), которые не только не отрицают нашу партию и не разрушают ее, но которые работают реально над укреплением партии. Только такая организация и была «законна». Плеханов, говоря: «законное» основание, придавал этому привкус романтической старины, когда социал-демократические элементы эмиграции выражали пролетарское брожение и рост движения пролетариата в стране и когда «законно» означало: в соответствии и согласии со всеми группами и течениями, стоящими на ортодоксальной «почве».
Такое представление естественно постоянно сталкивалось с большевистской «твердокаменностью», для которой давно уже единственным критерием стала живая партия: подпольная и действующая в самой России.
Разногласие и по этому вопросу ни на йоту не должно ослабить гигантское значение его блестящей статьи, разоблачающей инициативную группу меньшевиков. Разоблачение Плеханова значительно укрепило позицию большевиков. «Дневник» № 16 был прямой поддержкой т. Ленина в деле борьбы с антипартийными элементами, не только не признававшими, но объявившими открытую борьбу против Пражской конференции и бойкотировавшими ее решения. ЦО, говоря об отношении нелегальной партии к легальной работе, писал:
«И решения пленума ЦК в январе 1910 года и январская Всероссийская конференция 1912 года вполне подтвердили этот взгляд партии. Полная определенность и устойчивость его характеризуется, пожалуй, всего нагляднее последним „Дневником“ т. Плеханова (№ 16 – апрель 1912). Говорим: всего нагляднее, ибо именно Плеханов занял тогда нейтральную позицию (по вопросу о значении январской конференции)» [Л: 22, 176].
Разоблачив «инициаторов», Плеханов прекрасно понимал, что никакое собирание сил партии не мыслимо без «твердокаменных», и, быть может, подсознательно, смутно чувствовал, что подлинная революционная партия пролетариата может вырасти только на почве январской конференции. Во всяком случае он держался в стороне от всякого рода российских «инициативных групп» [«Социал-Демократ» № 28 – 29.].
Все попытки вовлечь его в знаменитый августовский блок естественно должны были и окончились неудачей.
В мае однако размолвка между Плехановым и большевиками принимает значительные размеры; Плеханов снимает свое имя со списка сотрудников «Правды» и «Невской Звезды», мотивируя – письмом в редакцию обеих газет – это тем, что «плехановцы» в газете поставлены в худшие условия, чем «ленинцы»; поводом послужило, как объяснила редакция газет, то, что она не соглашалась печатать все писания «плехановцев»; для того, чтобы понять, какой огромный резон был у редакции отделить Плеханова от плехановцев, следует только вспомнить то, что мы говорили об окружавших Г.В. Плеханова поклонниках той эпохи. Ни литературно, ни политически они не представляли той ценности, из-за которой следовало бы терпеть какую-либо долю неудобств и, разумеется, редакции законно стремились отделись Плеханова от них. То, что этого им не удалось и Плеханов публично ушел – в этом редакция не была виновата. Но мы должны отметить, что это была лишь видимая, внешняя причина, в основе же этой размолвки лежали разногласия, о которых мы говорили выше. Это состояние размолвки продолжалось до февраля 1913 г.: 6/II в № 30 «Правды» редакция в примечании к статье Дневницкого упоминает о полученном ею письме меньшевиков-партийцев о возобновлении их участия в «Правде».