9.

Я уже отметил, что дискуссия организационная вскоре перешла на принципиальную почву. Заканчивая основную статью в № 9 «Дневника», Плеханов писал:

«Мое нынешнее положение несколько напоминает положение французского крестьянина XVIII века, который, говорят, не раз кричал: „Vive le roi sans gabelle!“ ^[57]. Так и я от всей души готов кричать: да здравствует меньшевизм без ликвидаторства, т.е. революционный меньшевизм! Но при всем том, я не забываю, – и не забываю именно потому, что я не заражен фракционным фанатизмом, так легко переходящим во фракционный кретинизм, – что меньшевизм не цель, а средство. Целью было и остается для меня теоретическое и практическое торжество в России марксизма . И если бы меньшевизм перестал, по моему мнению, способствовать этой великой цели, то я, конечно, сумел бы расстаться с ним. Торжество „ликвидаторства“ было бы именно тем поворотом, благодаря которому меньшевизм сделался бы из революционного течения оппортунистическим или даже вообще враждебным социал-демократии. И тогда я не защищал бы его, а боролся бы с ним, как говорится, до последнего издыхания» [П: XIX, 20].

Разумеется, несколько странно звучит сочетание слов «революционный меньшевизм», но не в них суть дела. Он, когда писал свой «Дневник» № 9, еще надеялся, что дело так далеко не зайдет, что ликвидаторство еще не стало господствующим течением среди меньшевиков.

«С ним еще можно бороться. С ним должно бороться. И с ним будут бороться все те меньшевики, которые не желают раскола в нашей партии и питают отвращение к оппортунизму. Эти товарищи поймут, – т.е., лучше сказать, они, конечно, уже понимают, – что, не желая раскола в партии и питая отвращение к оппортунизму, можно идти только по одному пути: по пути укрепления и расширения нашей нелегальной партийной организации и борьбы за идейное влияние в ней» [П: XIX, 20].

Не оппортунизм, не раскол, а борьба за влияние в партии – таков был его лозунг. Обращаясь к тем партийцам-меньшевикам, которые колебались вступать в открытую борьбу с ликвидаторством, он торопил их.

«Надо спешить, пока еще не поздно, пока „ликвидаторство“ не сделалось у нас господствующим течением; мы уже знаем, что это течение по прямой линии направляется в невылазное болото оппортунизма и враждебных социал-демократии мелкобуржуазных стремлений. Caveant consules!» [П: XIX, 20].

Торопить он имел все основания. Уже в ответ на фельетоны «Пролетария» Мартынов готовил свои статьи, подвергающие жестокой фальсификации историю социал-демократической мысли, а с разных сторон начались пересмотры старой социал-демократической идеи гегемонии пролетариата в буржуазной революции.

Мартынов изображал историю марксистской мысли в России так, что ни один знающий ее не мог ее узнать. Он старательнейшим образом очищал марксистские произведения группы «Освобождение Труда» от революционного содержания и особенно тщательно старался доказать, что все классические произведения членов группы «Освобождение Труда» и все их публичные выступления были чисты от идеи гегемонии пролетариата, которая является продуктом позднейшей эпохи.

Почему он это делал? Как я сказал, статья Мартынова была ответом Каменеву, который утверждал, что Потресов, как истый легалист, не заметил в произведениях Плеханова самой основной идеи – идеи гегемонии пролетариата; нам незачем повторять, что Каменев был глубоко прав: мы выше уже проследили развитие этой чрезвычайно плодотворной и одной из революционнейших идей Плеханова. Но почему же Мартынов пытался фальсифицировать историю? Для защиты Потресова.

«Настроение, выразившееся в статье г. Потресова, может быть охарактеризовано одним словом: легализм . Именно в силу этого настроения г. Потресов оказался таким плохим историографом нашей общественной мысли. Оно лишило его всякой способности понять роль революционного „фактора“ в истории этой мысли. Под его влиянием он сделался ретроспективным ликвидатором» [П: XIX, 50 – 51].

Его ретроспективное ликвидаторство не могло не иметь в основе настоящее ликвидаторство. Восстать против Потресова поэтому ни Мартынов, ни его соредактора от «Голоса» не могли, поскольку сами страдали этим грехом. Отсюда и необходимость защищать ретроспективно ликвидаторство Потресова.

«Во всяком положении есть своя логика. Логика вашего (Мартынова. – В . В .) положения есть логика легализма. Логика легализма ведет к отрицанию всех революционных идей. Идея гегемонии пролетариата принадлежит к их числу. Поэтому вы стали ретроспективно ликвидировать эту идею в изданиях группы „Освобождение Труда“, с которой Вам, по выражению Фамусова, хотелось бы „роднею счесться“» [П: XIX, 51].

Подобно бернштейнианцам и их российским последователям – экономистам, Мартынов должен был пересмотреть старое революционное наследие для оправдания своего ликвидаторства. Это понятно, но столь же понятно, что безнаказанно подобные пересмотры не проходят: Мартынов не мог «пересматривать» революционные воззрения Плеханова, не фальсифицируя его; он и приписал ему идею Тихомирова, против которой Плеханов сражался особенно яростно, что « рабочий очень важен для революции », и не только приписал ему чуждое утопическое утверждение, но и объявил это тем «принципиально новым», что внесено было, якобы, Плехановым в революционную мысль.

«Зачем, – спрашивает совершенно резонно Плеханов, – стараетесь Вы перевести нас на теоретическую позицию г. Тихомирова, т.е. заставить нас покинуть точку зрения пролетариата? Затем, чтобы под предлогом отстаивания „идейного наследства“ отбояриться от идеи гегемонии пролетариата? А почему Вы почувствовали потребность отбояриться от нее? Опять-таки потому, что Вы на всех парусах несетесь к населенному бернштейнианцами и прочими оппортунистами берегу легализма. Легалисту нечего делать с идеей гегемонии пролетариата: она только стесняла бы его во всех его практических выступлениях. Вот почему наши бернштейнианцы всегда были против нее. Они предпочитали ей идею гегемонии… „Союза Освобождения“» [П: XIX, 52].

Быть противником гегемонии пролетариата означает быть сторонником гегемонии либеральной буржуазии, – эту простую истину не усвоили меньшевики-ликвидаторы, ее же не могли и не смогут усвоить оппортунисты всех стран.

Из них одни сознают это положение и сознательно идут на ликвидаторство гегемонии пролетариата в пользу буржуазии, другие бессознательно, – но у всех результаты их деятельности одни и те же. Разве Плеханов не был прав, когда на упоминание насчет его «отцовства» ответил Мартынову, который был не менее других грешен в ликвидации гегемонии пролетариата:

«Отец русской социал-демократии не обязан признавать себя отцом всех русских социал-демократов и всех русских социал-демократических течений. Пример: никакой историк не убедил бы меня в том, что я был отцом наших „экономистов“. А так как Вы, т. Мартынов, бывший экономист; так как Вы лишь впоследствии стали склоняться к моему образу мыслей; так как Вы не дошли до него по той весьма достаточной причине, что заразились по пути ликвидаторством , то выходит, что мы с Вами в родстве не состоим. Поэтому Вы, вступая в полемику со мной, не имели никакого основания вспоминать о „наготе отца“. Вы лучше сделали бы, если бы не забывали, что можно уподобиться одному из сыновей Ноя (тому, от которого произошел Фаддей Булгарин) даже и тогда, когда имеешь дело с совершенно посторонним человеком» [П: XIX, 216 – 217].

Возражая на его статью из «Необходимого дополнения к дневникам Г.В. Плеханова», где Мартынов пытается выкрутиться из чрезвычайно затруднительного положения «фальсификатора истории русской марксистской мысли», Плеханов в № 13 своего «Дневника» дает чрезвычайно интересный очерк развития своих взглядов на гегемонию пролетариата. Мы не будем повторяться, потому что нам уже выше пришлось проследить развитие этой идеи у Плеханова, но остановимся на ряде критических замечаний, которые не могут не осветить ярким светом его идею и его взгляды эпохи борьбы против ликвидаторов.

Мартынов утверждал, что идея гегемонии пролетариата стала доминирующей идеей в середине 90-х годов, причем он приписывал авторство Аксельроду; но важно не это обстоятельство, а то, что если это утверждение Мартынова высказано столь категорически, то как же можно говорить о том, что он ликвидировал идею гегемонии пролетариата? Для того, чтобы ответить на это, следует вспомнить, что Мартынов приписал Плеханову народническую мысль Тихомирова о том, что «рабочие важны для революции». Плеханов справедливо указывает, что это само уже делает совершенно бессмысленной идею гегемонии.

«Но я, – как Вы должны были в этом убедиться, – не мог не заметить и того, что после подмены Вами истинных (т.е. социал-демократических) положений группы „Освобождение Труда“ народовольческими (с ее точки зрения совершенно ошибочными) положениями Л. Тихомирова, сама идея гегемонии пролетариата утрачивала в Вашем изложении всякий серьезный смысл. И это совершенно независимо от вопроса о том, кто первый и когда начал излагать названную идею: я или П.Б. Аксельрод, в 80-х или 90-х годах, в начале или в конце того или другого десятилетия. Если то „ принципиально новое “ (напоминаю: курсив Ваш, любезнейший товарищ), что было внесено в революционную мысль группой „Освобождение Труда“, – т.е. мною, Аксельродом и другими, – сводилось к тому, что „рабочий класс важен для революции“, и если эта группа „никогда не упускала из виду“ (Ваши слова, тов. Мартынов) этой основной предпосылки, то самая идея гегемонии пролетариата должна была превращаться у нее или в жалкую логическую ошибку, или в жалкое политическое лицемерие. Могла ли она серьезно говорить о гегемонии того класса, который существовал в ее представлении не für sich (не для себя), а für Anderes (для другого), „для революции“? Гегемон, существующий не для себя, не für sich, а für Anderes, есть не гегемон, не руководитель, а, в лучшем случае, союзник, помощник какого-то другого, высшего общественного элемента, для успехов которого он „очень важен“» [П: XIX, 228 – 229].

Такая подмена не могла пройти бесследно. Если бы Мартынов был прав, то, разумеется, гегемония пролетариата потеряла бы всякое революционное содержание и превратилась бы в простую оппортунистическую фразу. Но, как читатель мог убедиться, это не так, Мартынов путает. Из этой теоретической путаницы выйти тем путем, которым ведет рассуждение Мартынов, невозможно, и невозможно прежде всего потому, что он не хотел понимать истинное мнение членов группы «Освобождение Труда», а навязывал им свои желания и делал попытки примирять историю с ее фальсификацией Потресовым и ликвидаторами. Задача не из легких, особенно если иметь перед собой такого неумолимого врага, как Плеханов, который сам имел полную возможность восстановить свои собственные взгляды, попутно убийственно высмеивая Мартынова.

«Маркс и Энгельс пришли к идее социалистической революции. Что это значило? Для них, как для людей, стоявших на точке зрения диалектического материализма, это значило, что объективный ход общественного развития роковым образом ведет к замене капиталистических отношений производства социалистическими и что, стало быть, движение общественной экономики в ту сторону, где ей предстоит эта замена, служит мерой экономического прогресса. Подобно этому, для нас, членов группы „Освобождение Труда“, твердо державшихся диалектического материализма Маркса – Энгельса, идея гегемонии пролетариата была равносильна тому убеждению, что объективный ход экономического развития России роковым образом ведет к выступлению пролетариата в качестве руководителя (гегемона) освободительной борьбы со старым порядком, и что, стало быть, мерой нашего общественного прогресса, приближающего нас к политической свободе, служит подготовка пролетариата к этой роли гегемона (руководителя) в освободительной борьбе. По мнению Маркса и Энгельса, социалистическая революция явится как результат более или менее продолжительного процесса общественного развития. Подобно этому, мы, члены группы „Освобождение Труда“, думали, что гегемония пролетариата явится как результат более или менее продолжительного процесса экономического развития России. Продолжительности процесса, роковым образом ведущего к социалистической революции, Маркс и Энгельс никогда не объявляли равной нулю. Подобно этому, и мы, члены группы „Освобождение Труда“, никогда не считали равной нулю продолжительность того процесса, в результате которого пролетариат явится гегемоном в освободительной борьбе. Повторяю, Маркс и Энгельс стояли на диалектической точке зрения; мы, члены группы „Освобождение Труда“, тоже держались ее. А Вы, т. Мартынов, приступаете к нам с элементарной логикой метафизика, говоря мне: „Если в эпоху издания брошюры „Социализм и политическая борьба“ и книги „Наши разногласия“ вы не были убеждены в том, что пролетариат уже готов к своей роли гегемона, то вам чужда была тогда идея гегемонии пролетариата: Вы доработались до нее только впоследствии“. Мне трудно столковаться с вами» [П: XIX, 233 – 234].

Не только столковаться, но даже понимать друг друга было чрезвычайно трудно, ибо спорящие стороны говорили на разных языках. До какой степени было трудно, видно хотя бы из того, что ликвидаторы отказывались видеть идею гегемонии в речи Плеханова на Международном Парижском конгрессе, которая как раз и «выражала» – по справедливому разъяснению Плеханова – то мое непоколебимое убеждение, что объективный ход экономического развития России роковым образом ведет к выступлению пролетариата в качестве руководителя освободительной борьбы со старым порядком, и что, стало быть, мерой нашего общественного прогресса, приближающего нас к политической свободе, служит подготовка пролетариата к этой роли гегемона в освободительной борьбе. Не больше, но и не меньше. Это было совершенно ясно, и лишь ликвидаторы не поняли ничего или не хотели понять в указанной речи, ибо, как мы показали выше многими цитатами, борьба эта была лейтмотивом всей литературной деятельности Плеханова, начиная с «Социализм и политическая борьба».

«Сколько раз в наших бесчисленных и бесконечных спорах с народовольцами на собраниях в русских заграничных колониях я уже в середине 80-х гг. повторял, пояснял своим оппонентам, как понимаем мы роль пролетариата: дайте нам 500 тысяч сознательных рабочих, и от русского абсолютизма не останется и следа! Неужели Вы думаете, т. Мартынов, что человек, неустанно твердивший это, имел в виду гегемонию либералов? Как бы не так! Гегемония, очевидно, должна была достаться той партии, за которой пошли бы сознательные рабочие батальоны, т.е. партии социал-демократической» [П: XIX, 236].

Пятьсот тысяч! А политические ренегаты, считающие себя учениками Плеханова, так и очутились за баррикадами, когда такие 500 тысяч пришли и начали действовать!

Но уж такова трагедия революционера Плеханова, что его непосредственное окружение всегда относилось к нему, как копна сена к Арарату.

Мартынов, захлебываясь, цитирует против Плеханова то место из «Наших разногласий», где говорится о деле создания у нас рабочей партии на западноевропейский образец, желая изобразить его давнишним легалистом.

«Многие и многие не понимали меня в то время» [П: XIX, 239],

– замечает по этому поводу Плеханов. К числу многих прибавились ликвидаторы.

«В своем качестве ликвидатора Вы не можете придавать большое значение нелегальной партии. Но что касается группы „Освобождение Труда“, то все ее члены были в то время (доброе старое время!) как нельзя более далеки от ликвидаторства и потому полагали, что даже нелегальная социал-демократическая партия может совершить великое историческое дело: встать во главе пролетариата, призываемого историей к руководящей роли в борьбе за политическую свободу. Это не предположение, это не воображение, это, – как выражались славянофилы, – „быль“. И об эту быль в мелкие кусочки разбивается вся Ваша аргументация» [П: XIX, 239].

Да и какие это аргументы, продиктованные самым несомненным оппортунизмом? С одной стороны, признание гегемонии пролетариата, с другой стороны – отрицание, ликвидация средств и путей ее реализации, – это ли не жесточайшая форма оппортунизма?

«Скажите, т. Мартынов, отказываетесь ли Вы теперь от этой идеи? Я полагаю, что нет, т.е. что Вы пока еще не отказываетесь от нее. Но посмотрите сами, может ли претендовать на гегемонию в освободительном движении та партия пролетариата, которая суживает свою политическую программу на формулу: „борьба за свою собственную легализацию“. Эта узкая формула воскрешает „экономизм“, как он выражался даже не в журнале „Рабочее Дело“, – который Вы редактировали с таким успехом, т. Мартынов, – а в газетке „Рабочая Мысль“» [П: XIX, 262].

Но экономисты имели резон, ибо они прямо отрицали гегемонию пролетариата и стояли за руководство либералов. А Мартынов?

«Вы до сих пор держитесь, – по крайней мере, я так полагаю, – за идею гегемонии пролетариата. Но Вы существенно исказили то „принципиально новое“, что лежало в основе всей политической пропаганды группы „Освобождение Труда“ от начала и до конца ее существования. Вместо того, что было новым в действительности, Вы, рассудку вопреки, приписали мне нечто старое, общепризнанное еще в эпоху „народовольства“. И, поступая так, Вы опять сближались с „экономистами“, т.е., вернее, опять возвращались на их точку зрения» [П: XIX, 263].

А трудно ли было Мартынову это сделать? Вернулся ли он полно к «экономизму»?

«Говорят, что первая любовь есть самая сильная. Вы, т. Мартынов, вернулись к своей первой любви – к прекрасной Дульцинее „экономизма“. Теперь, кажется, ясно, что те литературные подвиги, которые Вам предстоит совершить, будут совершены Вами в честь этой дамы Вашего сердца. Конечно, об этой даме можно сказать, как говорит Мефистофель о Марте: „Красотка очень перезрела“. Но надо надеяться, что она помолодеет под благотворным влиянием Вашего горячего чувства» [П: XIX, 265 – 266].

Я этот отрывок привел отнюдь не с злой мыслью напомнить тов. Мартынову эту баталию, в которой безусловная правота на стороне Плеханова. Я полагаю, всякий заметит без труда, что приведенные обратные слова столь же хорошо бьют Мартынова, сколь… самого Плеханова недавнего времени… Стоит только вспомнить, что говорил Ленин после II съезда насчет природы экономизма и экономистов, приставших к партии, и рядом с этим ответы Плеханова, напоминавшие притчу о блудном сыне, чтобы согласиться, что Плеханову понадобилось слишком много времени и излишняя конкретизация тенденции экономизма для того, чтобы он согласился с Лениным.

Вернемся, однако, к вопросу о том, почему ликвидаторов так беспокоит идея гегемонии пролетариата? Отчего они так рьяно взялись за ее ликвидацию?

Внутренняя связь между партией пролетариата, ее политической мощью и идеей гегемонии пролетариата так тесна, что ни один сколько-нибудь последовательный человек (хотя ликвидаторы вообще последовательности никогда не соблюдали) не смог бы ликвидировать одно, не ликвидируя другого. Больше того: если бы даже ликвидаторы и не хотели ликвидировать гегемонию, одним фактом ликвидации подпольной партии они ставили на карту судьбу гегемонии, – так тесна их связь.

«До последнего времени кавказская социал-демократия держалась идеи гегемонии пролетариата в освободительной борьбе . Теперь ликвидаторы, – вернее сказать, наиболее откровенные между ними, – оспаривают эту идею, отрекаются от нее. Она кажется им нецелесообразной. И они правы. Она в самом деле нецелесообразна … с их точки зрения . А с точки зрении революционной социал-демократии дело представляется в совершенно ином свете» [П: XIX, 288].

Почему? Почему они так ополчились против идеи гегемонии, и почему она так нецелесообразна с их точки зрения?

«Не трудно понять, что столь свойственное нашим „ ликвидаторам “ презрение к „ подполью “ неизбежно должно сопровождаться , – по крайней мере , в головах , не совсем лишенных логики , – отрицанием идеи гегемонии пролетариата » [П: XIX, 288 – 289].

Приведя свидетельство Аркомеда об исключительном влиянии пролетариата на крестьянство на Кавказе, Плеханов пишет:

«Это ясно. Но ясно и то, что такое воздействие должно было быть нелегальным , должно было исходить из революционного подполья : всякий ребенок понимает, что наши „ легальные возможности “ совсем не оставляли для него места. Поэтому тот, кому дорого такое воздействие, являющееся одним из важнейших способов осуществления идеи гегемонии пролетариата, по необходимости будет дорожить и революционным „подпольем“. И обратно: тот, кто презрительно фыркает по адресу „подполья“, не только не дорожит идей гегемонии пролетариата, но по необходимости склоняется или к полному ее отрицанию, или хотя бы к такому ее разъяснению, при котором она утрачивает всякий революционный смысл» [П: XIX, 289].

Действительно, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем ликвидатору переварить идею гегемонии пролетариата. «Социал-демократические октябристы» были бы плохими легалистами, ежели бы они не принесли в жертву чечевичной похлебке столыпинской легальности идею гегемонии.

«Надо обеспечить себе хоть небольшие „легальные возможности“. Надо „ бороться за легальность “. А чтобы наша работа не привела к новому поражению, мы должны, – рассуждают „ликвидаторы“, – прежде всего подумать о том, чтобы нас поддержала буржуазия. Но идея гегемонии пролетариата не нравится буржуазии. Что же делать? Salus populi – suprema lex (благо народа – высший закон). Принесем эту идею в жертву народным интересам» [П: XIX, 291].

Этот логический прием Бернштейна повторяют теперь ликвидаторы. Ну, чем не бернштейнианство суждение Ана (Н. Жорданиа), который, ссылаясь на изменившиеся соотношения общественных сил, приходит к заключению, что

«во главе революции (первой. – В . В .) действительно стоял пролетариат, и если (революция) не победила, то потому, что пролетариат не может стоять во главе буржуазной победоносной революции; ибо если она победоносна, она будет не буржуазная, а социальная» [цит. по П: XIX, 292].

Ну, а если бы во главе революции стояла буржуазия? Тогда и той куцей конституции, что имелась в России, не получилось бы. Схема, по которой пролетариату надлежит не руководить в революции, а поддерживать лишь требования буржуазии, – есть самая несомненная сдача марксизма либерализму. На самом деле, если даже принять либеральное положение Жордании, что в буржуазной революции пролетариат не может быть руководителем, а руководство должно быть в руках средней оппозиционной буржуазии (сиречь кадетов), то как же быть с теми гигантскими слоями,

«которых нельзя смешивать ни с пролетариатом, ни со „средней буржуазией“, и которые тоже заинтересованы в успехе освободительной борьбы. За кем пойдут эти слои ? За „ средней буржуазией “ или за пролетариатом ? Само собою понятно, что сознательная буржуазия должна будет стараться повести их за собой, а сознательный пролетариат обязан сделать все, от него зависящее, для того, чтобы подчинить их своему руководящему влиянию. Если это ему удастся, то он опять окажется во главе освободительного движения, т.е. в роли гегемона. Политическая логика – то же, что природа: гони ее в дверь, она влетит в окно» [П: XIX, 293 – 294].

Если пролетариат захочет последовать совету Ана, то он должен будет отказаться прежде всего от борьбы с буржуазией за влияние на промежуточные слои.

«Но подобное самоотречение равносильно политическому самооскоплению. Захочет ли пролетариат подвергнуть себя такой операции?» [П: XIX, 294].

Не только не захочет, но он и показал, что путь, избранный им, есть путь как раз обратный тому, что предлагает ему Ан и вместе с ним и по-иному ликвидаторы. Призрак запуганного буржуа, которым в свое время бернштейнианцы запугивали социал-демократов, теперь вновь очутился в достойных руках ликвидаторов.

«Не подлежит никакому сомнению, что только политические романтики, опьяневшие от революционных фраз , захотели бы пугать ее из любви к искусству. Но пусть вспомнит тов. Ан, когда кадеты, – которых он считает идеологами средней буржуазии, – обнаруживали некоторое поползновение заигрывать с революционерами? Только тогда , когда достигло своей наивысшей точки руководимое пролетариатом освободительное движение . Это можно доказать документально. И если бы теперь опять началось широкое революционное движение, то г. Милюков опять высказался бы за созыв Учредительного Собрания; правда, теперь революционное движение должно было бы стать несравненно более глубоким и широким для того, чтобы наученные опытом кадеты поверили в его непобедимость, но это ничуть не изменяет дела. Политический младенец – тот социал-демократ, который во имя ложно понятого „принципа“ отказывается использовать для своей великой цели всякое (между прочим, и кадетское) движение против существующего порядка. Но, право же, не много политической зрелости обнаружит и тот, который испугается призрака „запуганного“ г. Милюкова» [П: XIX, 294 – 295].

Читатель не забыл, что Милюков действительно в 1917 г. в течение пятнадцати дней вылинял свою «конституционную» шкуру несколько раз под великим давлением революционного пролетариата, пока благополучно не дошел до Учредительного Собрания. Нередко говорят: пути истории неисповедимы? Неверно; они ужасно монотонны, повторяются в общем и целом не один раз: Милюков ничем не лучше своих собратьев из Франции и Германии, а Жорданиа пошел ничуть не далее Бернштейна в своем пересмотре, в своей новой ревизии.

«Если бы эта тактика [„ликвидаторов“] восторжествовала у нас надолго, то неизбежным следствием этого явилось бы прекращение революционного движения, поскольку ход его зависит от сознательных усилий социал-демократов . А это, в свою очередь, крайне уменьшило бы шансы той „ борьбы за легальность “, с планами которой наши социал-демократические октябристы носятся теперь, как с новым евангелием. К счастью, октябризм социал-демократический так же несостоятелен, как и октябризм буржуазный . Недалеко то время, когда его будут стыдиться многие и многие из его нынешних сторонников и пособников. Вот почему мы, российские революционные социал-демократы, не имеем повода „смотреть на будущность с боязнью“. Мы не знаем, какой именно вид примут события нашей внутренней жизни. Но мы хорошо знаем, что какой бы вид ни приняли они, общее направление их хода будет гораздо благоприятнее для нас, нежели для наших врагов» [П: XIX, 295],

и нежели для ликвидаторов, разумеется, поскольку они являются защитниками наших врагов в нашем собственном лагере.

Но мы не можем закончить рассмотрение вопроса о гегемонии пролетариата, не сказав два слова о межевании, предпринятом Плехановым в нашу сторону. Как ни странно, а и тут он ухитрился найти разногласия с большевиками, хотя, как мог убедиться читатель, его понимание и толкование гегемонии пролетариата местами почти буквально совпадают с большевистскими формулами и ретроспективно подтверждают тактику большевиков в первой революции.

«Не подумайте, – говорит он, обращаясь к Мартынову, – пожалуйста, что, ополчаясь на Вас за Вашу попытку „восстановить теперь действительную историю“, я хочу показать свою солидарность с фельетонистом „Пролетария“. Нет, я с ним совсем не солидарен. И те, которые говорят, что тактика большевиков была лишь „конкретизированием“ идеи гегемонии пролетариата в нашем революционном движении, впервые выдвинутой нами, т.е. группой „Освобождение Труда“, – говорят нечто несообразное» [П: XIX, 54].

Вот как! Это очень интересно, как он докажет «несообразность» этой мысли.

«Тактика большевиков была не осуществлением идеи гегемонии пролетариата, но ее практическим отрицанием» [П: XIX, 54],

непростительным отрицанием, как он говорит. Это уже положительно интригует читателя, и он с нетерпением ждет разоблачений Плеханова. А он-то спокойно продолжает ниже говорить об эсэрстве Ленина и о его бланкизме, т.е. те самые слова, которые, как мы видели выше, говорил он не раз в эпоху первой революции.

«Кто, подобно Ленину, мог серьезно спрашивать себя, на какой месяц должны мы назначить вооруженное восстание, тот по своим тактическим понятиям, конечно, был гораздо ближе к г. Тихомирову и к Ткачеву, нежели к группе „Освобождение Труда“. И не удивительно, что Ленин коренным образом разошелся с этой группой в таком важном вопросе, как вопрос о захвате власти революционерами» [П: XIX, 54].

Действительно, расхождение было коренное, но мы уже имели случай убедиться, что как раз тут-то Плеханов и не был прав, тут как раз он сам на деле, на практике боялся додумывать свою идею гегемонии до конца. Равно пустяком теперь звучит и обвинение большевиков в том, что на них, якобы, лежит немалая доля ответственности за бегство «меньшевистских Гамлетов» из подполья и из партии. Против фракционной борьбы большевиков меньшевики выдвигали не менее, если не более, сильную фракционную сплоченность и «дипломатию», и если они не выдержали поражения революции, то причиной тому отнюдь не большевики. Ликвидаторы, хватающиеся за всякую соломинку, хватались не раз и за этот аргумент, но стоило ли Плеханову повторять этот пустяшный аргумент в оправдание «меньшевистским» Гамлетам и социал-демократическим октябристам?