Нетрудно будет доказать, что по вопросу о единстве в нашей партии наряду с отмеченными выше отклонениями Плеханов развивал мысли, которые блестяще были доказаны в большевистской практике, но они всегда сопровождались многими такими положениями, которые делали его позицию о единстве безнадежной.
«В настоящее время в социал-демократической партии каждой западной страны есть два течения: марксистское и ревизионистское. Кое-где, – например, во Франции, – в большинстве оказываются ревизионисты; кое-где, – например, в Германии, – марксисты. Всегда и всюду между марксистами и ревизионистами происходит немало столкновений. Но до последней степени редко и лишь там, где рабочее движение еще не очень сильно развито, – например, в Голландии и отчасти в Италии, – столкновения эти обостряются до того, что приводят к расколу» [П: XIX, 438].
Почему же на Западе раскол не хроническое явление, как в России? Потому, что там развита дисциплина.
«У нас наоборот. Хотя принципиальные разногласия между фракциями до сих пор не были так велики, как, например, разногласия между марксистами и ревизионистами в Германии, однако течение, оставшееся в меньшинстве, всякий раз считало себя обязанным нарушать дисциплину» [П: XIX, 439].
Само собой разумеется, отмеченный факт действительно очень важен: недисциплинированность, крайне развитой индивидуализм много способствуют расколу.
Но, с другой стороны, разве то, что в западноевропейских рабочих партиях ревизионисты и марксисты продолжают оставаться в одной партии, было такое преимущество? Он забыл то, что сам писал после Дрезденского съезда германской социал-демократии, или скорее не забыл, а, того не подозревая, усвоил точку зрения вождей II Интернационала, которые в этом пункте как раз никогда не грешили особой решительностью. Но, с другой стороны, объясняя социальные корни такого индивидуализма и недисциплинированности социал-демократов в отсталых странах, он писал:
«Прежде на Западе, как и у нас, в социалистических организациях преобладала интеллигенция . Но по мере того, как в них вовлекалась рабочая масса , изменялась и та психология, которая определяет собою внутреннюю жизнь социалистических партий: психология „интеллигентов“ все более и более отступала на задний план перед психологией рабочих. Не сознание определяет собою бытие, а бытие определяет собою сознание. Потому-то психологические причины и не могут считаться наиболее глубокими причинами исторического развития. Они сами являются следствием социальных причин» [П: XIX, 442].
Когда вместо иидивидуалиста-интеллигента решающая роль в партии перейдет к рабочему, который по положению своему высоко дисциплинирован, – тогда и исчезнут психологические причины раскола. Пролетаризация, «орабочение» партии не может не привести к укреплению дисциплины в партии.
«В настоящее время я могу сказать, что так или иначе, а пролетариат уже пришел. Отныне внутренняя жизнь партии все в большей и большей степени будет определяться психологией пролетариата, а не психологией интеллигенции. Это значит, что наша предварительная история очень близка к своему окончанию. Отныне мы имеем право видеть в наших расколах, – как ни жестоко свирепствуют они пока у нас, – лишь плод старого времени, осужденный на исчезновение условиями новой, наступающей эпохи» [П: XIX, 443].
Это блестяще оправдалось в очень скором будущем: конец 1913 г. и начало 1914 г., а позже и вся история нашей партии от 1917 г. – тому исчерпывающее доказательство и подтверждение.
Такая двойственность в вопросе о единстве и еще плюс то «несогласие по ряду вопросов», о котором пишет автор письма из Кракова, создавали условия, при которых Плеханов оказывался постоянно на известном расстоянии от газеты и несколько настороже. Было совершенно естественно с его стороны попытаться создать свой собственный орган в России. Он это и сделал весной 1914 г.[62] Акт издания своей собственной газеты никак нельзя было назвать особенно удачным шагом, приближающим партию нашу к единству. Наоборот, она (новая антиликвидаторская газета) должна была неминуемо ослабить силы революционной части, поскольку «Единство» не хотело быть исключительно антиликвидаторской, но хотело стать трибуной для пропаганды некоей средней и своеобразной линии в вопросе о единстве. Оправдывая выпуск газеты, Плеханов писал в первом своем письме к сознательным рабочим:
«У меня давно была нравственная потребность поговорить с ними (т.е. с сознательными рабочими. – В . В .) о некоторых важнейших вопросах нашего движения. Но я не имел практической возможности сделать это. Великий итальянский поэт-изгнанник XIII века, Данте, заметил однажды, что тяжело подниматься по чужим лестницам. Точно так же и нашему брату-писателю тяжело, а иногда и прямо невозможно, нести свою рукопись в чужой орган, т.е. в такое издание, направление которого не совпадает с его собственным» [П: XIX, 499].
Тут, вообще говоря, много справедливого. Если разногласия столь значительны, что данный орган тебе «чужой», то, разумеется, всегда будут неудобства, которые изжить очень трудно. Но ведь есть определенные условия, при которых мыслимо существование руководящей партийной прессы. К числу таких обязательных условий принадлежит то, что официальный орган партии выражает официальную линию, и всякие уклонения от руководящего мнения большинства должны сознательно обречь себя на неудобства, которые вытекают из этого. Если рассуждать применительно к конкретному вопросу, то получится следующая картина: ликвидаторы с одной стороны и партийцы – с другой борются. В группе партийцев самая большая сила – ленинцы и их газета «Правда». Что было предпочтительнее – иметь собственную газету с ничтожным тиражом или писать в «Правде» с десятком тысяч читателей, но подвергаясь некоторым ограничениям?
Для дела, разумеется, последнее, ибо ведь и ограничения-то касались вопросов, которые существенного значения для принципиальной позиции и для этой определенной задачи не имели.
На кого могла рассчитывать новая газета? На межфракционных? – Их были единицы. На межрайонцев? Их было не больше. Газета не вызывалась необходимостью, и если она все-таки появилась, то только как результат настойчивого желания Плеханова и его «фракции» реализовать свою идею объединения социал-демократических сил.
«Всем сестрам по серьгам», – когда уже не было никаких сомнений насчет того, кто есть подлинная партия и кто выражает волю и мнения передовых рабочих масс, – была самая неуместная из всех мыслимых тактик.
Поэтому, издав «Единство», Плеханов очутился уже под перекрестным огнем обеих сторон.
Он пишет:
«Печальная особенность нынешнего нашего положения, его огромная затруднительность, именно в том и заключается, что невозможно поправить его, перейдя на какую-нибудь одну сторону. Перейти на одну сторону вовсе не значит взяться за дело объединения наших сил . Перейти на одну сторону – значит работать против объединения с этой , а не с другой стороны . И только !» [П: XIX, 502 – 503]
Но о каких сторонах говорит Плеханов? Ведь, не далее, как месяцев шесть до того, он утверждал что «та сторона» прикрывает «изменников». Какие же еще стороны? Была лишь одна сторона, и он создал еще одну «полу-сторону» и тем самым увеличил под флагом борьбы за единство препятствия для объединения.
«История отвела нашему сознательному пролетариату чрезвычайно почетную роль. Он должен явиться руководителем всех тех слоев населения, которые борются с реакцией и застоем. В нашей среде это отрицается только немногими неврастениками, растерявшими свой политической багаж под влиянием тяжелых переживаний последних лет. Но кто руководит, тот объединяет. Кто объединяет других, тот должен уметь сплотить воедино свои собственные силы, сделать свой собственный дом недоступным для позорной драки между частями одного и того же целого» [П: XIX, 503].
А так как мы уже выше «убедились», что переход на одну какую-либо сторону не объединяет, а мешает этому, то лозунгом «Единства» и должен был стать: выход из фракции, – лозунг, который был непонятен фракционным дипломатам.
«Они даже не представляют себе, как это можно быть вне фракции. Они не понимают, что чем большее число сознательных представителей пролетариата оказалось бы за пределами фракций , тем более возможным стало бы объединение наших сил . Это потому, что действительное объединение наших сил остается невозможным до тех пор, пока его судьба будет находиться в руках фракционных политиканов» [П: XIX, 507].
Это была самая нерасчетливая тактика. Не мог же Плеханов не видеть, что такой призыв есть одновременно призыв к организации новой фракции «вышедших из фракции», со всеми недостатками, присущими мелким беспочвенным фракциям.
Ленин был прав, когда упрекнул Плеханова в том, что он перешел на позицию «примиренчества».
«С точки зрения фракционеров мои усилия представлялись слабостью, если не капризом. Тов. В. Ильин презрительно отмечает, что я выступал в роли „ примиренца “. Но, во-первых, я не знаю, почему достойно презрения старание примирить между собою тех, которые, по самому своему общественному положению и по историческому призванию, обязаны жить в мире , т.е. различные фракции пролетариата. Во-вторых, я старался собственно не примирить между собой эти фракции, а показать их идеологам, до какой степени противоречит междуфракционная „склока“ великим задачам рабочего движения, и до какой степени психология этой „склоки“ коренится в старых навыках интеллигентной кружковщины » [П: XIX, 532].
Но, ведь, как раз это и называется примиренчеством. Почему это ликвидаторы и партийцы «обязаны жить в мире», да еще «по своему общественному положению» и «по историческому призванию»? Историческое призвание пролетариата – отметать все, что мешает ему осуществить свои великие цели. Ликвидаторство было самой опасной помехой, – этого не понимали примиренцы, и за это не кто иной, как сам Плеханов, их бичевал, а теперь тот же Плеханов стал на эту ошибочную в корне точку зрения.
«Я видел, что эти люди остаются младенцами, несмотря на то, что многие из них носят довольно большие бороды. И уже по одному этому я не мог тесно примкнуть ни к одной фракции. Мне оставалось, – чтобы употребить здесь выражение одного французского писателя, – брать мое добро там, где я его находил, т.е. поддерживать в данное время ту фракцию, которая поступает, как следует, оставляя за собой право немедленно ополчиться против нее, когда она понесет вздор. Я всегда следовал этому правилу, которое одно и достойно человека, стоящего на точке зрения целого. Но с точки зрения частей (т.е. фракций) правило это остается совершенно непонятным, а потому непонятным делается и мое поведение. Вот почему тов. В. Ильин с удивлением говорит, что я, – до 1903 г. написавший массу превосходных сочинений (это его слова), – стал обнаруживать смешную непоследовательность после этого года, т.е. тогда, когда началась так называемая война мышей и лягушек, борьба между большевиками и меньшевиками. Хмельному непонятно поведение трезвого . Раскольнику непонятен человек, осуждающий раскол» [П: XIX, 533].
Сказано с великим достоинством, особенно тогда, когда он говорит о точке зрения целого. Но где это целое и что есть целое? В партии, где одна часть «прикрывает изменников», такое целое было бы несчастием для пролетариата, – вот что перестал понимать Плеханов. А перестал он это понимать потому, что чем далее, тем более в нем II Интернационал убивал революционера. Или, лучше сказать, в нем, как в зеркале, отражался процесс самоубийства II Интернационала, который особенно ускоренно шел после Базельского конгресса и который не мог не внушить серьезных опасений революционерам уже накануне войны.
На самом деле, как иначе объяснить эту фарисейскую роль Международного Социалистического Бюро, которое взяло на себя душеспасительное дело объединения всех социал-демократических течений, фракций и групп?
Бюро, в котором сидело значительное количество матерых оппортунистов, подобно Вандервельде, естественно не могло видеть в своем объединении партий, в которых так ярко выражена революционная тенденция. Да и противоречило все это «обычаям» II Интернационала, который за последние 10 лет систематически преследовал и проводил политику «примирения» марксистов и оппортунистов.
Отсюда и постоянные напоминания Социалистического Бюро Плеханову о необходимости объединиться, соблюсти амстердамскую резолюцию[63] и т.д. и т.д.
Для того, чтобы понять, какую цель преследовали оппортунисты из Бюро, и в чью пользу они «объединяли», следует только прочесть письмо Мартова из Петербурга от 2 июня, где описывается пребывание Вандервельде в Петербурге [См. Письма, 97 прим.].
Правда, в моменты наибольшего напряжения борьбы с ликвидаторством и, следовательно, наибольшей революционной последовательности, когда Плеханов отталкивал от себя идеи о возможности примирения (а это бывало, как мы видели, не раз, особенно в моменты, когда ликвидаторы обнаруживали себя особенно цинично и без прикрас), – в такие минуты он прекрасно сознавал международный характер ликвидаторства.
В один из подобных моментов он писал:
«Вообразить, что можно понять наше „ликвидаторство“, ограничивая свое поле зрения исключительно русскими условиями, значит уподобиться тем буржуазным политико-экономам, которые считают северо-американские тресты порождением тех особых условий , в которые поставлена хозяйственная жизнь Северо-Американских Штатов. На самом деле этими особыми условиями объясняются только видовые признаки капиталистических организаций, получивших в Северной Америке название трестов; родовые же признаки таких организаций, существующих также и во многих капиталистических странах, объясняются общим характером современного капитализма . То же и с нашим „ликвидаторством“. Его родовые признаки , – общие ему, например, с „ликвидаторством“ итальянских реформистов, – объясняются общей природой современного оппортунизма. Особенные же условия нынешней нашей общественно-политической жизни делают понятными только его видовые признаки , – например, те, которыми оно отличается от итальянского „ликвидаторства“. Видовые признаки у него, без всякого сомнения, есть, но из-за них никак не следует забывать об его родовых признаках. Это тяжкий грех против логики. Людям, склонным совершать его, я советовал бы внимательнее следить за деятельностью итальянских реформистов. Это будет очень для них полезно, так как Италия есть, в некотором роде, отчизна ликвидаторского вдохновения» [П: 2, 62 – 63].
Это сказано превосходно, и аналогия подмечена чрезвычайно удачная.
Но все дело в том, что даже в такие моменты он (и тут следует отметить, что не только он один, но и все революционное крыло Интернационала) не представлял реально круг, охваченный «ликвидаторством». Для него, как и для всего левого крыла Интернационала, суть ликвидаторства в международном масштабе, его истинная природа оставалась прикрытой за старыми ветхими словами «ревизионизм», «бершнтейнианство». Познать истину, – что не только ревизионисты разных старых школ, но и целый слой былых ортодоксов больны оппортунизмом – было чрезвычайно трудно. «Центризм» Каутского, тогда уже обнаруживший себя в споре с Р. Люксембург, никто не хотел считать чем-то родственным ликвидаторству, а, ведь, родство-то было!
Понимал ли Плеханов настоящие ликвидаторские взгляды и симпатии вождей Бюро, начиная с Вандервельде и кончая Каутским?[64]. По наивной его вере в «антиликвидаторские», якобы, симпатии Каутского, можно думать, что он искренно верил в «революционные» намерения Бюро.
Как бы там ни было, но на настойчивые упреки и напоминания Бюро Плеханов отвечал неоднократным ходатайством перед ним о созыве совещания с целью объединения и выработки условий объединения. Были даже несколько попыток созыва совещаний, которые кончались неизменно неудачей.
Бюро предприняло, наконец, такое совещание, которое было созвано в средних числах июля 1914 года. В совещании участвовали: ЦК (большевики), представители августовского блока, представитель Бунда, Г.В. Плеханов, впередовцы, Главное Управление Социал-Демократов Польши и Литвы, левица ППС и латышские социал-демократы.
На совещании очень энергичное участие принимал Плеханов. В основу «соглашения» легла резолюция, писанная Плехановым. Но с самого же начала выяснилось, что ЦК, ленинцы и латыши совсем не склонны партию принести в жертву оппортунистическому примиренчеству. Они отказались принять резолюцию до ее обсуждения местными организациями. Это было равносильно категорическому отказу. Совещание приняло ряд резолюций против ленинцев и постановило выпустить воззвание к рабочим России с призывом бороться против раскольнической политики «группы Ленина».
То есть в итоге получилось из всего объединения нечто совершенно неожиданное для Плеханова. Я не говорю: для Бюро, ибо оппортунисты из Бюро не представляли себе, что реально означает отказ ЦК и «правдистов» от участия в объединении; для них как раз и надо было объединить все оппортунистические силы против революционного крыла. Но каково было Плеханову, превосходно знавшему мощь правдизма в России и так высоко оценивавшему Ленина и его фракцию?
Для него должно было быть совершенно ясно, что он попал в неприятное положение ортодокса, собирающего все оппортунистические течения против ортодоксии: сказка о курице, высидевшей утят.
Чем кончилось бы это объединение, – сказать очень трудно, ибо спустя всего дней пятнадцать разразилась мировая война, которая должна была провести совершенно новые межи.