Плеханов принадлежит к числу тех малочисленных вождей Второго Интернационала, которые принимали участие в нем с момента его возникновения и до его гибели.
Но еще задолго до момента формального учреждения II Интернационала, имя Плеханова стало известным благодаря его работам.
Его «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия» вызвали большой интерес в тогдашних марксистских кругах, особенно среди немецких социал-демократов. На эти блестящие памфлеты обратил особое внимание Ф. Энгельс. Для того, чтобы понять причину такого интереса к работам, которые имели своим предметом специально русские дела, следует вспомнить те условия, при которых протекало в начале 80-х годов развитие марксизма.
Полное пренебрежение к теории среди тех, которые считали себя последователями Маркса, доходило до удивительных размеров. Общеизвестен факт, что появление статей Энгельса против Дюринга на страницах германской партийной газеты вызвало большое недовольство так называемых практиков. Они снисходительно пожимали плечами по поводу страсти Ф. Энгельса заниматься пустяками; строго выдержанных, ортодоксальных марксистов было очень мало, а имевшиеся были очень молоды. Каутский еще только начал свою теоретическую работу, Гед занимался текущей политической борьбой, Лафарг вел ожесточенную борьбу с французским мелкобуржуазным оппортунизмом, но еще не успел приступить к более или менее основательным работам, Либкнехт и Бебель вели парламентскую борьбу и руководили подпольной партией.
Появление Плеханова в качестве непримиримого ортодокса, который к тому же охватывает вопросы всесторонне и глубоко, который в своих работах обнаружил исключительно верное понимание учения Маркса, должно было быть для Энгельса настоящим праздником.
На самом деле историка развития марксизма не может не поразить то обстоятельство, что во всем международном рабочем движении первые настоящие свои победы теория Маркса одержала именно на русской почве. Ибо кроме трудов Маркса и Энгельса – во всей интернациональной марксистской литературе 80-ых годов нет ни одного памятника, который был бы равен этим великолепным памфлетам Плеханова.
Но имя Плеханова по весьма понятным причинам не становилось широко известным. В 80-х годах его знал и ценил лишь очень ограниченный круг вождей рабочего движения Германии, Франции и Швейцарии, да старый Ф. Энгельс, который особенно был заинтересован им. Выступление на международном конгрессе было его первым значительным выступлением перед западными революционерами.
Выше мы уже говорили о том, как Плеханов был приглашен на первый конгресс Второго Интернационала (Париж 1889 г.). Даже на общем фоне чрезвычайно революционных деклараций и речей, которые раздавались с трибуны этого торжественного собрания, слова Плеханова о предстоящих рабочему классу России задачах показались крайне смелыми, чересчур революционными. Тем не менее, западные социалисты были в восторге от речи Плеханова еще и потому, что именно он подчеркнул, что путь, проделанный Западом, есть путь, которого ждет Россия, что то, что выставлялось до сего, как самое верное доказательство зрелости России к революции, – оно-то как раз и указывало на баснословную отсталость России, и что в России, как и во всем цивилизованном мире, есть один революционный динамит, который взорвет капитализм и царство угнетения – это пролетариат. Хотя присутствие марксиста от страны, которую до того считали «самобытной» и которую русские революционеры, начиная с Бакунина, изображали как уже совершенно готовую к «народной революции» и было крайне лестно и очень приятно марксистским партиям, особенно германской социал-демократии, однако конгресс остерегался переоценивать значение выступления представителя группы «Освобождение Труда» и продолжал считать представителем русского революционного движения не Плеханова, а Лаврова, старого ветерана, воплощавшего «славные традиции». Спустя тридцать лет Плеханов в «открытом письме к петроградским рабочим» (1917 г. X) вспоминает, что только узкий круг ортодоксов (Лафарг, Либкнехт и др.) отнеслись восторженно к его речи. Оно и понятно, хотя речь Плеханова была в стиле первого конгресса, вероятно, за нее охотно награждали большим сочувствием и аплодисментами, но при всем том Плеханов был на этом конгрессе лишь представителем интеллигентской группы, – не более. Газетная передача его знаменитой речи занимает буквально несколько строчек.
Плеханов начал в Интернационале на его самом левом крыле далеко не в качестве первоклассного вождя.
Да оно и понятно. Французы его знали, как очень талантливого, подающего большие надежды теоретика, немцы знали не хуже о той борьбе, которую он вел с народничеством, хвалили его памфлеты, вожди высоко ценили его талант и последовательность, но при всем том он был в их глазах представитель маленького интеллигентского кружка, ибо рабочее движение, которое он представлял, не занимало сколько-нибудь видное место в мировом революционном движении.
Недаром, спустя два года, Плеханов пишет в начале доклада Брюссельскому конгрессу:
«Русские социал-демократы не представлены на конгрессе международной социал-демократии в этом году. Их отсутствие не причинит вам никаких практических затруднений: наш голос не мог бы иметь большого значения в ваших решениях или – лучше сказать – он не имел бы никакого веса» [П: IX, 341],
а заканчивает доклад словами:
«Мы поставили себе обязанность покрыть всю Россию сетью рабочих обществ. До тех пор, пока цель эта не будет достигнута, мы будем воздерживаться от участия в ваших заседаниях. До того момента всякое представительство русской социал-демократии было бы фиктивно. А мы не желаем фикций. Мы убеждены, что в скором времени наше воздержание не будет больше иметь оснований. Очень возможно, что на следующем международном конгрессе вы увидите среди вас действительных представителей русских рабочих» [П: IX, 351].
Это была горькая правда, но – правда.
Русская социал-демократия не могла говорить со всеми наравне, а быть на положении «бедной родственницы» – занятие не из достойных.
Значительно изменились отношения к делегации российской социал-демократии начиная с Цюрихского конгресса. Прежде всего Плеханов сам на этом конгрессе впервые выступил с докладом по вопросу, не связанному специально с русским движением – по вопросу о войне, а затем, что особенно важно для нас, выступил как представитель последовательного интернационализма и ортодоксального марксизма.
Тот факт, что на всем протяжении его доклада много раз его прерывали французские жоресисты, голландцы и другие оппортунисты возгласами «да здравствует анархия!», показывает, насколько в докладе Плеханова элемент интернационализма и коммунизма был резко выражен.
На самом деле, с ранних лет Второй Интернационал на своих конгрессах устраивал показательную картину общего примирения и необычайного единодушия; существовавшие разногласия и резкие формулировки не только не выясняли и прямо не ставили на решение, а старательнейшим образом обходили.
В этой атмосфере насыщенной торжественности выступление Плеханова не могло не быть диссонансом. Может быть, и всего вероятнее, что вопрос этот предложили Плеханову, боясь того, что обсуждение его примет резкие формы и другой более известный европейский авторитет усугубит смысл разногласия. За это говорит многое и прежде всего то обстоятельство, что на Брюссельском конгрессе тот же вопрос против того же Ньювенгуйса защищал Либкнехт, причем ему стоило очень много труда не превратить конгресс в место острых столкновений национальных страстей. Выступление другого немца с докладом либо француза было бы шагом нетактичным, и Цюрихский конгресс превосходно иллюстрировал это. Огромное значение имели и другие соображения. Как раз перед Цюрихским конгрессом республиканская Франция окончательно сговорилась с царским самодержавием. Это обстоятельство и послужило внешним побудительным поводом к постановке вновь вопроса о войне на обсуждение конгресса. Тогда же Интернационал справедливо расценивал союз Франции с Россией как прямую угрозу европейскому миру.
Назначение докладчиком русского социал-демократа было настоящей демонстрацией.
О чем шел спор? О том, как бороться с войной до ее возникновения и когда она начнется.
Голландский социал-анархист Домела Ньювенгуйс проповедовал и на двух конгрессах Интернационала пытался проводить свою точку зрения. Резолюцию голландцев, предложенную Д. Ньювенгуйсом, Плеханов излагает конгрессу в следующих словах:
«Конгресс постановляет предложить международной рабочей партии быть готовой в случае объявления правительством войны немедленно ответить всеобщей забастовкой и везде, где рабочие могут иметь влияние на войну, в тех странах на объявление войны ответить отказом от военной службы» [П: IV, 329] [65].
Эта чрезвычайно характерная утопически-анархическая тактика борьбы с войной никак не могла быть принята марксистским конгрессом. Возражая Ньювенгуйсу, Виктор Адлер писал:
«В странах, где рабочий класс имеет возможность распоряжаться своим оружием, он не будет устраивать забастовки, а прямо начнет борьбу за власть, гражданскую власть; в тех же странах, где такой возможности нет, резолюция Ньювенгуйса походила бы на угрозу „незаряженным оружием“, а известно, как опасны такие угрозы, особенно когда противник знает, что оружие не заряжено! Но еще больше возражений выдвигалось против этой тактики соображениями практического характера. Принятие такой резолюции поставило бы страны с большими социал-демократическими партиями в совершенно невозможное положение с точки зрения обороны, и таким образом получилось бы не прекращение войны, не борьба с войной, а способствование победе той страны, где менее всего сильна партия пролетариата».
В тех конкретных условиях такая революция поставила бы в наипривилегированные условия самодержавную Россию, где основное солдатское ядро ни с какой стороны не было задето даже краешком культуры, не говоря уже об интернациональной пропаганде.
Второй и, пожалуй, основной аргумент – это совершеннейший утопизм плана военной забастовки. В чем она может выразиться? В отказе дать солдат, в пропаганде ухода из рядов войска. Но ни то, ни другое средство не осуществимо при буржуазно-империалистической, сильной государственной власти.
Дело не в том, чтобы вести какую-либо специфическую борьбу против войны – нужно хорошо понять, что война – это не какое-либо частное явление, которое можно уничтожить ранее того, как капитализм будет уничтожен – война есть неизбежное порождение капитализма и самое действительное средство борьбы с ней – есть борьба за низвержение буржуазии. Такова была точка зрения немецкой социал-демократии, которую защищал Плеханов.
Между прочим, Бебелю, защищавшему эту точку зрения и напоминавшему об опасностях со стороны варварской России, Д. Ньювенгуйс бросил упрек в шовинизме, в проповеди национальной вражды против России. Защищая Бебеля, Плеханов сказал:
«Вы ставите в упрек Бебелю его речь против России. Если бы он нападал на русский народ, он был бы шовинистом, и я, защищая его мнение, был бы предателем своей родины. (Французы кричат: Вы им и являетесь ! Да здравствует анархия !). Но дело обстоит не так, как вы это себе представляете. Бебель нападает на официальную Россию, на властителя Севера, голодом морящего свой народ, на поставщика виселиц, и не нам упрекать Бебеля за эти нападки. В нашей несчастной стране интересы нации диаметрально противоположны интересам правительства. Все, что делается в пользу последнего, является ущербом для нации, и, наоборот, все, что подкапывает правительство, выгодно народу. Вот почему мы можем быть благодарны Бебелю за то, что он еще раз разоблачил вампира всея Руси. Браво, друг, вы хорошо сделали, не теряйте случая сделать это еще раз, обличайте наше правительство как можно чаще, поставьте его к позорному столбу, бейте сильнее… Таким образом вы окажете нам большую услугу. Что касается нашего народа , – наши немецкие друзья хотят свободы для него, и, быть может, придет то время, когда немецкие социалистические батальоны будут бороться за нашу свободу, как некогда армии Национального Конвента боролись за свободу народов того времени» [П: IV, 163 – 164].
Это время так и не пришло. Социал-демократия Германии погибла ранее того, чем завоевала себе «батальоны». И теперь пролетарской Германии нужна «армия Национального Конвента» для победы над собственным своим детищем – социал-демократической контрреволюцией. Но это спустя двадцать лет. В дни Цюрихского конгресса Плеханов был глубоко прав, тем более, что его оппонент анархист не признавал никакой опасности за нашествием деспотической России на Европу.
На конгрессе победила точка зрения немцев. Что всего примечательнее во всем изложенном, – это то, что из всех выступавших по вопросу о войне один Плеханов вел непоколебимо интернационалистскую линию. Не говоря уже о французах, представителях т.н. большинства (жоресисты), которые не давали Плеханову говорить и, наконец, оборвали его речь враждебными возгласами[66], даже такие маститые вожди германской социал-демократии, как Бебель, – и те выступали как парламентарии – государственные мужи, и на этом сплошном дипломатическом фоне ярко и выгодно выделяется речь Плеханова против официальной деспотической России.
Это не могло не шокировать европейских социал-демократов, уже тогда привыкавших к дипломатическим полусловам, хотя его выступление не могло не поднять его в глазах немецкой делегации.
Только с Лондонского съезда Плеханов становится в первые ряды признанных вождей Интернационала, занимая самое крайнее непримиримое его крыло вместе с Гедом и некоторыми другими.
Лондонский конгресс (1896 г.) был первый, на котором российская делегация присутствовала, как делегация организованного русского пролетариата, а не как представители заграничных групп.
Излишне доказывать, какое огромное значение имело для Интернационала появление на его конгрессах подлинных руководителей действующего и борющегося в России пролетариата. В такой стране, как Россия, до конца XIX столетия продолжавшей быть страной крепко сколоченного деспотизма и остававшейся угрозой мира и демократии, – появление социал-демократического движения было величайшим фактом. Интернационал естественно с великим энтузиазмом отметил в своей резолюции этот факт и принял в свою семью новый важнейший отряд.
Конгресс приветствовал появление представителей от русских рабочих специальной резолюцией, принятой единогласно:
«Конгресс считает нужным указать на чрезвычайно важный и небывалый до сих пор факт присутствия представителей от русских рабочих организаций на международном съезде. Он приветствует пробуждение русского пролетариата к самостоятельной жизни и от имени борющихся рабочих всех стран желает русским братьям мужества и непоколебимой бодрости в их тяжелой борьбе против политической и экономической тирании. В организации русского пролетариата конгресс видит лучшую гарантию против царской власти, являющейся одной из последних опор европейской реакции» [цит. по П: IX, 353].
Но это имело и другое последствие: до сего времени Плеханов был на положении критикующего сектанта, а на этом конгрессе он уже выступает как вождь политической организации, которая, правда, еще не сконденсировалась в единую партию, но имеет уже за собой идейную достаточно победоносную историю и практическое движение, еще только развертывающееся, но носившее в себе все зародыши крупнейшего мирового значения движения. Начиная с Лондона Плеханов вместе с Гедом непрерывно до Амстердама возглавляет левое крыло Интернационала; он – непримиримая оппозиция против оппортунизма и ревизионизма, против Бернштейна, Жореса, против Вандервельде, даже против Каутского, за его примиренчество в отношении к ревизионизму.
И на его работах на Парижском конгрессе и на его оценках деятельности Амстердамского конгресса я выше достаточно долго задерживался, – останавливаться специально не следует вновь.
Плеханов, как мне приходилось неоднократно отмечать, находился под сильнейшим влиянием французского марксизма. Однако не следует преувеличивать это влияние. В частности, в эту пору (оппозиция интернациональному правящему центру) Плеханов неоднократно расходился с Гедом, причем каждый раз не столько в постановках вопроса, сколько в их решениях. Плеханов, все время придерживаясь принципов диалектики, исходил из положения о наибольшей целесообразности данной меры при конкретных обстоятельствах места и времени, в то время, как Гед нередко вдавался в утопические преувеличения, обусловленные тем, что ему и его партии непрерывно приходилось сражаться направо, против Жореса. Самым характерным случаем может быть названо обсуждение вопроса о мильеранизме на Парижском конгрессе, во время которого между Плехановым и Гедом произошло расхождение по этой линии.
На протяжении от 1896 до 1904 года Плеханов не раз выдвигал к обсуждению на Международном Бюро и конгрессах те самые вопросы, которые всего более опошливали ревизионисты. Лучшим тому примером может служить постановка им вопроса о завоевании власти на Международном Бюро 1899 г., а затем и на Парижском конгрессе.
Именно такое постоянное оппозиционное поведение и такие революционные устремления не могли не привести к резкому раздражению оппортунистов и ревизионистов. Больше всего ненавидели они Плеханова. Общеизвестны слова бельгийского оппортуниста Ансееле, который выразил удивление смелости представителей столь незначительных партий, как русская, польская и т.д. Они легко берутся решать вопросы в революционном духе, ибо реализовать эти решения они все равно не смогут; насколько бельгийцы недобросовестно исполняли решение конгресса, насколько они были оппортунисты, было во всем Интернационале известно. Характерна не суть бестактной выходки Ансееле, а то, что он свой упрек адресовал именно Плеханову; бельгийский оппортунист не спроста сказал это – он выразил точку зрения всего оппортунистического крыла Интернационала, которое сильно ненавидело Плеханова и примыкающих оппозиционеров.
Но ненависть Ансееле – почетная ненависть; он ее удостоился своей десятилетней непримиримой борьбой с европейским ревизионизмом.