К числу других вопросов, в которых Плеханов занимал непримиримо революционную позицию, принадлежал вопрос о войне. Если обсуждение этого вопроса в Цюрихе носило чисто теоретический характер, то позиция, занятая им в Японской войне, была прекрасной иллюстрацией интернационализма на деле, на практике.
Точка зрения его, как и всей русской социал-демократии, была ясная: поражение царского правительства в войне с Японией не может не привести к победе народа над самодержавием. Правительство, которое ведет войну не только с Японией, но и со своим народом, не могло рассчитывать на отношение более благоприятное.
Многие склонны недооценивать значение этого факта: интернационалистская позиция была единственно мыслимой позицией для социал-демократов, – говорят они. Это, разумеется, верно, и если бы мы имели только один факт отношения его к японской войне – было бы трудно делать очень смелые предположения[67]. Но мы имеем еще и другой материал, который по своему значению гораздо ценнее, ибо он дает продуманные и ясные ответы на вопросы, волновавшие тогда всю европейскую революционную мысль.
Я имею в виду его ответ на анкету «La vie socialiste» – «Патриотизм и социализм». Это своего рода декларация ортодоксально-революционного крыла Интернационала, которая тем убедительней, что вся она построена на противопоставлении последовательного интернационализма – ревизионизму.
Вопросы, которая задает «La vie socialiste» – крайне интересны:
«1) Что вы думаете о том месте „Манифеста коммунистической партии“, в котором сказано, что рабочие не имеют отечества? 2) К каким действиям, к какой форме пропаганды обязывает социалистов интернационализм ввиду милитаризма, „колониализма“ и их причин и последствий? 3) Какую роль должны играть социалисты в международных сношениях (таможенные тарифы, международное рабочее законодательство и т.д.)? 4) Какова обязанность социалистов в случае войны?» [цит. по П: XIII, 263].
Почему понадобилась анкета и откуда выплыли именно эти, а не другие вопросы? Непосредственным поводом послужило одно заявление Эрве, никогда не отличавшегося ни знанием марксизма, ни устойчивыми принципами.
Но Эрве был только повод, а подлинную причину следует искать все-таки в том, что революционная и ревизионистская части Интернационала уже в 1905 году столкнулись на вопросе о патриотизме, – вопросе, который приобрел особую остроту в связи с русско-японской войной и угрозой новых войн.
Ревизионисты всех оттенков, начиная от Бернштейна и Жореса, твердили издавна, что Маркс 1847 г. и Маркс «зрелых лет» – не одно и то же; они неоднократно выдвигали идею «эволюции воззрений Маркса» на революцию, на методы борьбы за социализм, на законы развития капитализма. Теперь, когда встал вопрос о том, как относиться социалисту к идее отечества, оппортунистическое крыло Интернационала вновь сделало много усилий для того, чтобы ослабить силу положения «Коммунистического Манифеста», гласящего, что «рабочие не имеют отечества».
Жорес назвал его «пессимистической бутадой», а Бернштейн был того мнения, что «интересующаяся» нас «теза» может быть «оправдана» тем, что, когда Маркс и Энгельс писали свой знаменитый Манифест,
«рабочие везде лишены были права голоса, т.е. всякого участия в администрации» [цит. по П: XIII, 264].
«Объяснение» дикое и в нем не много логики. По справедливому мнению Плеханова:
«Если бы они были правы, то выходило бы, что теперь, когда пролетариат передовых капиталистических стран уже имеет бóльшую часть тех политических прав, которых недоставало ему накануне революционного движения 1848 г.; теперь, когда даже русский пролетариат не далек от приобретения прав гражданина, пределы социалистического интернационализма должны быть сужены в пользу патриотизма. Но это значило бы, что интернационализм должен отступать по мере успехов интернационального рабочего движения . Мне кажется, что дело происходит как раз наоборот, что интернационализм все глубже проникает в сердца пролетариев, и что теперь его влияние на них сильнее, чем это было в эпоху появления „Манифеста коммунистической партии“. Мне кажется, что „теза“ Маркса и Энгельса нуждается не в оправдании , а только в правильном истолковании » [П: XIII, 264].
А такого-то правильного истолкования давать не могут оппортунисты, ибо они пытаются похоронить как раз интернационализм, т.е. то, из чего исходит Маркс в «Коммунистическом Манифесте».
Откуда появилось в Манифесте это положение? Оно было ответом на обвинение идеологов буржуазии коммунистов в том, что те хотят «уничтожить отечество».
«Ясно, стало быть, что у авторов Манифеста речь шла об „ отечестве “, понимаемом в совершенно определенном смысле, т.е. в том смысле, который придавали этому понятию буржуазные идеологи. Манифест объявил, что такого отечества рабочие не имеют. Это было справедливо в то время; это остается справедливым теперь, когда пролетариат передовых стран пользуется известными, более или менее широкими, более или менее прочными, политическими правами; это останется справедливым и на будущее время, как бы ни были велики те политические завоевания, которые еще предстоит сделать рабочему классу» [П: XIII, 264].
Не следует при этом запутывать вопрос и усложнять его привнесением в него вопроса о народности, который иначе и ставится, и решается. Говоря об «отечестве будущего», оппортунисты тем самым путают эти два вопроса.
«„Отечества“ будущего, как нам изобразил их Жорес, совсем не похожи на то „отечество“, которое имели в виду буржуазные публицисты, нападавшие на коммунистов, и о котором говорили Маркс и Энгельс, возражая этим публицистам. Многочисленные и разноцветные „отечества“ будущего являются в изображении Жореса ничем иным, как народностями . Если бы авторы Коммунистического Манифеста сказали, что рабочие не принадлежат ни к каким народностям, то это было бы не „пессимистической бутадой“, а просто смешной нелепостью. Но они говорили не о народностях, а об отечестве, и вдобавок не о том отечестве, которое будет существовать , по мнению Жореса, в счастливом царстве коммунизма, а о том, которое существует теперь, при гнетущем господстве капиталистического способа производства. А это отечество имеет, как я сказал, черты, делающие его очень мало похожим на те будущие „отечества“, о которых говорил Жорес со свойственным ему красноречием» [П: XIII, 265].
Какие же это черты? Сами оппортунисты не могут не видеть их: «отечество» – это прежде всего есть теперь выражение «национальной исключительности, взаимного недоверия между народами и угнетения одного народа другим» – как говорит Жорес. Разве Маркс был неправ, когда утверждал, что такого отечества пролетариат не имеет? Оппортунисты утверждают, что отрицание отечества есть отказ от культурных приобретений и завоеваний народа. Но это просто неверно; как раз успехи культуры приводят к пониманию узости идеи патриотизма, идеи отечества.
«Иное дело культурные завоевания данного народа, его цивилизация, а иное дело „отечество“. Необходимым условием существования капитализма служит отсутствие средств производства у огромнейшей части населения. Подобно этому, необходимым психологическим условием любви к своему отечеству является то неуважение к правам чужих отечеств , которое сам Жорес называет духом исключительности . И если революционный пролетариат в самом деле должен „освободить все воли“, то уже по одному этому он должен подняться выше идеи отечества » [П: XIII, 267].
Отечество – категория историческая и, как всякое историческое явление, – переходящее по своему существу.
«Как идея племени сменилась идеей отечества , сначала ограниченного пределами городской общины , а потом расширившегося до нынешних национальных пределов, так идея отечества должна отступить перед несравненно более широкой идеей человечества . За это ручается та самая сила, благодаря которой образовалась и видоизменялась патриотическая идея: сила экономического развития » [П: XIII, 267].
Патриотическая идея терпела сильные изменения и бывала сильна всего более в те моменты, когда она оттесняла классовую рознь, что случается не часто. Для осуществления такого «чистого» патриотизма необходимо,
«во-первых, неразвитое состояние борьбы классов, а, во-вторых, отсутствие большого, бросающегося в глаза сходства в положении угнетенных классов двух или нескольких „отечеств“. Где борьба классов принимает острый, революционный характер, расшатывая старые, унаследованные от прежних поколений, понятия, и где, кроме того, угнетенный класс легко может убедиться в том, что его интересы очень сходны с интересами угнетенного класса чужих стран и противоположны интересам господствующего класса его собственной страны, там идея отечества в весьма значительной степени утрачивает свое прежнее обаяние» [П: XIII, 268].
А для того, чтобы она утратила свое обаяние, работает «сила экономического развития».
«Капитализм, который по самому характеру своему должен стремиться выйти за пределы всякого данного „отечества“ и проникнуть в каждую страну, захватываемую международным обменом, служит могучим экономическим фактором, расшатывающим и разлагающим ту самую идею отечества, которая, – в своем новейшем виде , – им же вызвана была некогда к жизни. Отношения между эксплуататорами и эксплуатируемыми, – несмотря на многочисленные и часто очень важные местные различия, – по своему существу одинаковы во всех капиталистических странах. Поэтому сознательный пролетарий всякой данной капиталистической страны чувствует себя несравненно ближе к пролетарию всякой другой капиталистической страны, чем к своему соотечественнику – капиталисту . А так как, по условиям современного мирового хозяйства, социалистическая революция, которая положит конец господству капитала, должна быть международной , то в умах сознательных рабочих идея отечества , – объединяющего в одно солидарное и полное „исключительности“ целое все классы общества, – по необходимости должна уступить место бесконечно более широкой идее солидарности революционного человечества, т.е. „ пролетариев всех стран “. И чем шире делается могучая река современного рабочего движения, тем дальше отступает психология патриотизма перед психологией интернационализма » [П: XIII, 268 – 269].
Интернационализм отнюдь не означает отказ от работы на благо родной страны. Наоборот, он совместим с самой неустанной работой в ее пользу.
«Но он совершенно несовместим с готовностью поддерживать родную страну там, где ее интересы приходят в противоречие с интересами революционного человечества , т . е . современного международного движения пролетариата , т . е . прогресса . Интересы этого движения представляют собой ту высшую точку зрения, с которой современный социалист, не желающий изменить своим взглядам, должен оценивать все международные отношения как там, где ими выдвигаются вопросы войны и мира , так и там, где речь заходит о коммерческой политике вообще и о „ колониализме “ в частности . Для такого социалиста salus revolutiae suprema lex» [П: XIII, 269 – 270].
Такова та общая алгебраическая формула, из которой и следует исходить при решении конкретных задач и конкретной тактики борьбы. Читатель согласится без труда со мной, что изложенное представляет собой блестящий образец пролетарского интернационализма против оппортунистического социал-патриотизма Жореса и Бернштейна.
Не возбуждает никаких возражений и ответ на четвертый вопрос, который дает такое же суммарное алгебраическое решение вопроса о войне:
«Характер мертвой догмы имеет, например, то мнение, что социалисты должны быть против всякой войны . Еще наш Чернышевский писал, что такие абсолютные приговоры несостоятельны, и утверждал, что Марафонская битва была благодетельнейшим событием в истории человечества. Не менее догматично и то мнение, что мы, социалисты, можем сочувствовать только оборонительным войнам. Такое мнение правильно лишь с точки зрения консервативного suum cuique, а международный пролетариат, последовательно держась своей точки зрения, должен сочувственно отнестись ко всякой войне , – оборонительной или наступательной , это все равно, – которая обещает устранить какое-нибудь важное препятствие с пути социальной революции (курсив мой. – В . В ). Несомненно, однако, что в настоящее время войны между цивилизованными народами во многих отношениях очень сильно вредят освободительному движению рабочего класса. Вот почему сознательные элементы этого класса являются самыми решительными и надежными сторонниками мира» [П: XIII, 270].
По вопросу о методах борьбы с войной и о поведении пролетариата воюющих стран он повторяет свои аргументы в Цюрихе.
Всякую попытку искать корни «патриотизма» Плеханова в какой-то седой древности, на мой взгляд следует бросить. Примечательнее всего то, что до 1905 г. Плеханов не только держался последовательно-интернационалистских воззрений, но был самым левым и ортодоксальным его проповедником во всем Втором Интернационале. Не видеть этого факта, недооценивать его значения нельзя.