Объединительный съезд принял предложение меньшевиков о создании социал-демократической фракции в Думе; было сказано, что всюду, где не были еще закончены выборы, следует прекратить бойкот и участвовать в них.
Но не успели съехаться депутаты и не успела сконструироваться Дума, как произошел первый и основной конфликт между Думой и правительством. Выставленные Государственной Думой требования были отклонены Горемыкиным безусловно. По поводу этого резкого конфликта Плеханов обращается к рабочим с открытым письмом, горячо призывающим
«не поддаваться провокации, не увлекаться речами искренних, но неразумных людей» [П: XV, 89],
призывающих к оружию, ибо их агитация сделает рабочих орудием реакции.
«„Революционеры нападают на Государственную Думу, – говорит себе Горемыкин, – это очень хорошо теперь, когда наш отказ исполнить требования Думы приведет к столкновению между нами и ею. Чем ниже падет Дума в глазах народа, тем слабее станет он поддерживать ее, и тем легче будет зажать ей рот, а если понадобится, то и вовсе разогнать ее. А с революционерами я справлюсь потом посредством пулеметов“. Товарище рабочие! Вы непременно должны расстроить этот план г. Горемыкина. Не смущайтесь тем, что в Думе господствуют буржуазные партии. Не потому ненавидит Думу г. Горемыкин, что в ней преобладает буржуазия, а потому, что буржуазия, преобладающая в ней, требует свободы для всех (!? В . В .) и земли для крестьянства (! В . В .). Не против буржуазии направлен отказ г. Горемыкина, а против всего народа. И весь народ должен заставить г. Горемыкина пожалеть об этом отказе; весь народ должен единодушно поддержать Думу » [П: XV, 89 – 90].
Это было горячо, но мало убедительно. В целях спасения революции (которая не может быть иной, как рабочей резолюцией) передать руководство буржуазии, а самому рабочему классу взять на себя скромную задачу поддержки либеральных кадетов – это никак не уживалось с учением о гегемонии пролетариата, во имя которого и в осуществление которого, якобы, Плеханов и выдвигает свою новую теорию.
Да и советы все построены на чрезвычайно шатком основании общих утверждений, которые не могут не быть крайне схематичными и ограниченными. Так, например, кадетская буржуазия совсем не была склонна требовать свободу для всех и землю – для крестьян, далее поддержать Думу рабочий класс мог только внедумским давлением, а оно отнюдь не похоже на то, что требует Плеханов. От такой поддержки не сдобровать прежде всего либеральной, кадетской Думе!
Такая безоговорочная поддержка Думы со стороны Плеханова шла значительно далее того, что принял съезд, но этого нужно было ожидать. Плеханов не мог не додумать до конца мысль, высказанную съездовским большинством, а конечный пункт логики этой мысли именно и была поддержка кадетов.
«Письма о тактике» представляют большой интерес, на них следует задержаться несколько, в них Плеханов пытается теоретически обосновать тактику большинства съезда, т.е. ту самую, которая привела его к безоговорочной поддержке кадетов.
«Говорить о нынешней тактике нашего пролетариата значит говорить об особенных политических задачах, выдвинутых перед ним нынешним политическим моментом» [П: XV, 95],
задача тем более трудная, что принципиальные общие основы тактики партии приобрели для большинства членов партии значение предрассудка.
«Трудность состоит для нас не в том, чтобы сознать противоположность интересов буржуазии и пролетариата. В наших рядах сознание этой противоположности приобрело уже, можно сказать, прочность предрассудка . Трудность состоит в том, чтобы, сознавая эту противоположность и поступая всегда и вполне сообразно этому своему сознанию, определить те приемы нашей деятельности, которые дали бы нам возможность использовать – в интересах освободительного движения пролетариата – нынешнее оппозиционное настроение нашей буржуазии» [П: XV, 95].
Задача трудная, ее успешное решение сделает честь любому вождю партии пролетариата. Но совершенно необходимым предварительным условием успешного решения вопроса являются не только теоретические знания, но и знакомство с действительностью, а следовательно – умение видеть границы, где «оппозиционное» движение и настроение буржуазии перестает действовать в интересах освободительного движения пролетариата. Вместо этого анализа конкретной обстановки и соотношения борющихся классовых сил внутри России Плеханов прибегает, как и полагается в теоретических работах, к помощи цитат Маркса, ссылка на которого тем менее убедительна, что мнения Маркса приводились, не считаясь с теми конкретными условиями, когда и по поводу чего они были высказаны.
Он говорит:
«Маркс прекрасно понимал, что либеральная германская буржуазия боролась с абсолютизмом вовсе не ради интересов пролетариата. Основатель теории исторического материализма яснее, чем кто-нибудь другой, видел истинную подкладку либеральных стремлений. Но в то же время, и именно в качестве исторического материалиста, он не мог не презирать рассуждения людей, смущавшихся или возмущавшихся тем вполне естественным обстоятельством, что политические представители буржуазного класса преследуют буржуазные цели. Он говорил: „Пролетариат не спрашивает, относятся ли буржуа к народному благу, как к своей главной или как к своей побочной цели, хотят ли они или нет воспользоваться пролетариатом, как пушечным мясом. Пролетариат спрашивает не о том, чего хотят буржуа , а о том, к чему они вынуждены . Он спрашивает, чтó более облегчает ему достижение его собственных целей: современный политический порядок или же господство буржуазии, к которому стремятся либералы“ и т.п. Этим самым вопрос переносится, – согласно всему духу Марксова учения, – из субъективной области в объективную , из области соображений о нравственных свойствах либеральной буржуазии в область политического расчета . И нам, сторонникам учения Маркса, давно уже пора бы перенести вопрос в эту последнюю область. Таким перенесением мы спасли бы себя от многих бестактностей и многих промахов» [П: XV, 97 – 98].
Мысли совершенно резонные, но бьющие как раз самого же Плеханова. На самом деле, объективно что вынуждена была делать, скажем, господствовавшая в то время в Думе партия либеральной буржуазии, – кадеты? Они были вынуждены идти на сделку с царизмом, и это невзирая на свои прекрасные слова и декламации насчет свободы, народного представительства, прав народа и т.д. Что означала при этих условиях поддержка кадетов? Разве не ясно должно было быть всякому революционеру, что, как раз с точки зрения политического расчета, этот момент всего менее благоприятствовал тактике оппортунистической поддержки кадетов. Для партии пролетариата тактика поддержки либеральной буржуазии была самой непрактичной. При создавшихся конкретных российских условиях не эта, а как раз другая группа буржуазной демократии – крестьянство – была объективно вынуждена довести борьбу до конца, хотя субъективно она, быть может, менее того сознавала, чем следовало бы. Тут-то как раз и следовало забыть шаблоны, чтобы избежать промахов.
Плеханов изображает точку зрения большевиков словами, которые, будь они правдой, могли бы быть достойны самого строгого осуждения со стороны марксиста.
«Если интересы противоположны, то пролетариат не может идти рядом с буржуазией; а если иногда кажется, что это было бы ему выгодно, то это – вредная иллюзия, буржуазия обманет, буржуазия изменит, буржуазия предаст и т.д. и т.д. Стало быть, пролетариату нечего и пытаться изолировать реакцию, опираясь на поддержку непролетарских слоев населения. Стало быть, ему нечего и задумываться о том, что „ идя врозь , бить вместе “. Это все оппортунизм» [П: XV, 98].
Но в том-то и дело, что они не соответствуют действительности. Большевики не то говорили и не за это упрекали меньшевиков в оппортунизме, а за то, что они забывали интересы революционной демократии, принеся их в жертву интересам и временным успехам либерализма, за то, что они из боязни крестьянской демократии шли на поддержку кадетов; а ведь это нечто совсем другое! Большевики упрекали меньшевиков в том, что они, сами ослепленные конституционными иллюзиями, сеяли их в рабочей массе и этим способствовали понижению революционной силы и напора известного круга рабочего класса.
Отвечая на последний упрек, Плеханов в своем втором письме пишет:
«С точки зрения социал-демократа конституция может быть плоха не тем, что она существует, – существование конституции необходимо и полезно, – а тем, что она плохо выражает собою фактическое соотношение сил в стране. Когда социал-демократ убедится в том, что данная конституция неудовлетворительна в этом последнем смысле, то он, конечно, постарается убедить в этом также всех тех, чьи интересы он представляет и защищает, т.е. всех рабочих. Но, убеждая в этом рабочих, он будет восставать не против „ конституционных иллюзий “ вообще , а против иллюзий по отношению к данной конституции , которая устарела или которая уже с самого появления своего была неверным выражением действительного соотношения сил» [П: XV, 102 – 103].
Само собой разумеется, говоря о конституционных иллюзиях, ни один большевик не понимал это в анархическом смысле отрицания всякой конституции. Плеханову это ясно, и он лишь красоты ради слога придирается к этому. Суть вопроса Плеханову прекрасно известна. Как он отвечает на это обвинение?
«Вы восстаете против нынешней нашей конституции, хотя и выражаетесь так, как будто бы восставали против конституции вообще. (?! В . В .) Я вполне согласен с вами, хотя и не одобряю, как вы видели, ваших неправильных выражений. Да! нынешняя наша конституция из рук вон плоха. Она не выражает собою фактического соотношения сил в нынешней России; она является лишь запоздалой попыткой бюрократии скрыть это истинное положение, изобразить его в неверном виде, отолгаться от истории . На этот счет разногласий между нами быть не может, и если вы захотите отозваться о нашей конституции еще резче, то я спорить и прекословить не буду» [П: XV, 104].
Больше того, он находит, что задача партии прямо вести борьбу с иллюзиями, особенно распространившимися среди трудового крестьянства, которое «предъявляет к Думе широкие требования», ибо верит, будто у ней «широкие права» [П: XV, 104].
«Ясно, стало быть, что народ находится в большом заблуждении насчет истинного положения дел; ясно, стало быть, что у него есть большие иллюзии насчет нынешней нашей конституции. Эти иллюзии необходимо разрушить; народ должен узнать то , что есть ; он должен узнать, что бюрократия до последней степени обрезала права его представителей. Это необходимо для того, чтобы мы могли добиться такой конституции, которая правильно выражала бы соотношение общественных сил в современной России» [П: XV, 105].
Он находит, что до этого момента он согласен с большевиками; я полагаю, что не во всем; во всяком случае не полное согласие, обусловленное тем, что Плеханов не договаривает свою мысль по вопросу о «представительстве».
Есть ли Дума представительство народа? Отнюдь нет, ибо гигантское большинство народа имеет в ней ничтожное представительство, и главные борющиеся силы в стране находятся вне стен ее.
Правительство, имеющее в своих руках весь аппарат принуждения и всю фактическую силу, реальное правительство и не идет в Думу, оно предпочитает действовать внедумскими «учреждениями», и, с другой стороны, рабочий класс не пошел в Думу, не хочет ограничивать себя пределами Думы и предпочитает внедумскую арену для борьбы.
При таких условиях говорить о малом количестве прав, которые все же лучше, чем совсем без прав, можно только в том случае, если все средства внедумской борьбы пролетариата считать исчерпанными, если исходить из того положения, что революция идет на ущерб и «внедумские» методы теряют свое значение главного средства борьбы. Быть может, это и было бы не только последовательно, но и в значительной мере правильно, ибо теперь ясно, что тогда действительно было переоценено значение внедумских методов, революция несомненно шла на убыль, но этого как раз и не собирается утверждать Плеханов. И не только Плеханов. Молчаливо вся «революционная демократия» исходила из того основного допущения, что революция лишь на время замедлилась и что ближайший этап революции – это переход к непосредственной борьбе за Учредительное Собрание. Поэтому становится совершенно непоследовательным его аргумент в пользу мобилизации всех сил революции на защиту Думы. Непоследовательным и крайне неубедительным.
«Для того, чтобы народ убедился в том, что права, отведенные его представителям, ничтожны, необходимо, чтобы он на опыте увидел, как мало могут сделать его представители, снабженные этими ничтожными правами, в своей борьбе со всесильной бюрократией. Когда он увидит, как мало может сделать для него нынешняя бесправная Государственная Дума, он поймет, что дело не в том, чтобы иметь представителей, а в том, чтобы эти представители были поставлены в такое положение, в котором их воля стала бы законом. Иначе сказать, он отбросит тогда свои иллюзии насчет нынешней нашей конституции и примется добывать себе другую, настоящую конституцию. А это именно то, к чему мы все стремимся; это именно то, „ что и требуется доказать “» [П: XV, 105 – 106].
Это ли требуется доказать, мы увидим. Теперь же два слова по существу этого рассуждения. Реальная ситуация в стране такова, что друг другу противостоят две силы, воюющие с переменным успехом, и рядом с ними правительство учиняет третью, призрачную силу, которая объективно тяготеет к поддержке правительства; при таких условиях советовать воюющему пролетариату центр тяжести своего внимания переместить на поддержку этой третьей призрачной силы, тяготеющей к правительству, не означает ли сеять иллюзию и посредством ее мешать борьбе? Означает, несомненно. Кто от этого выиграет? Правительство. Кто проиграет? Тот, кто добровольно ослабит свою внедумскую борьбу, т.е. пролетариат, – борьбу, которая и решает, ведь, все дело.
Это все теория, возражает Плеханов, а никакая теория не способна заменить народу собственный опыт.
«Никакие речи, резолюции, воззвания не могут заменить народу вообще и рабочему классу в частности его собственный политический опыт , приобретаемый им лишь благодаря его собственной политической деятельности » [П: XV, 106 – 107].
Это правильно, но, ведь, опыт опыту рознь. Опыт в Думе есть опыт кадетских сделок с царским самодержавием, а вот опыт октября-декабря был опытом масс, и из него рабочий класс вынес как раз ту самую мудрость, которую проповедовали большевики. Это отнюдь не означает, что большевики пренебрегали первым видом опыта. Когда борьба идет на ущерб, тогда, разумеется, и опыт в Думе – есть опыт, которым пролетариат не может и отнюдь не будет пренебрегать. Но Плеханов строит свою тактику не при убывающей революции: – по общему убеждению пролетариат стоял перед неизбежным вооруженным восстанием, а при таких перспективах революционер не может ни минуты колебаться: вместо опыта компромиссов вождей он выдвинет опыт непосредственной массовой борьбы на улицах.
Эту истину Плеханов прекрасно понимал до своего превращения в правоверного меньшевика, но после он понимать ее перестал и стал даже ругать якобинцами и бланкистами тех, кто это понимание не утерял.
На упрек в таком бичевании своего революционного прошлого он ответил третьим письмом, причем он отводил упрек этот тем, что стремился доказать, будто большевики-то как раз и отступили от тех позиций, которые защищала старая «Искра». Разумеется, очень было остроумно изобразить эту «эволюцию» сравнением с поездом, на котором Ленин делает путь от станции «Марксизм» к станции «Бланкизм», но все-таки даже за этими остроумными ответными репликами основной вопрос скрывать стало невозможно.
Нужно было прямо ответить на другой вопрос, который выдвигали большевики – вопрос о трудовом крестьянстве, о крестьянской демократии.
«„Трудовое“ крестьянство издавна было тем китом, на котором держались утопические упования русских бланкистов. Достаточно напомнить Ткачева и Тихомирова (разумеется, я имею в виду Тихомирова „первой манеры“). Чем больше идеализировали бланкисты „трудовое“ крестьянство, тем крепче держались они за свою заговорщицкую тактику. И чем больше приближается к станции „Бланкизм“ поезд, уносящий Ленина от станции „Марксизм“, тем чаще этот, если можно так выразиться, теоретик начинает говорить о крестьянстве языком социалистов-революционеров. В этом отношении весьма поучительна его брошюра о пересмотре аграрной программы нашей партии. Это очень, очень плохой знак!» [П: XV, 120]
Почему же плохой знак? Крестьянство тоже буржуазия, хотя и мелкая, – говорит Плеханов. –
«И если уж Ленин более или менее неправильным путем пришел к той [правильной] мысли, что при известных исторических условиях пролетариат может иметь политические интересы, общие с мелкой буржуазией, то ему следовало бы спокойнее относиться к мысли тех, которые говорят, что при нынешней нашей политической обстановке противоположность экономических интересов буржуазии и пролетариата не мешает этим двум классам иметь отчасти общие политические интересы» [П: XV, 121].
Этими словами Плеханов выдал себя головой, как человека, рассуждающего издалека о делах российских, а – что еще важней – они показывают, как односторонне он оценивал все то, что делалось в России. Чтобы противопоставить этому общему и абстрактному суждению о двух буржуа, между которыми разница лишь количественная (один мелкий и т.д.), приведу рассуждения Ленина по этому вопросу:
«Большевики утверждали и утверждают, что именно в эпоху буржуазно-демократической революции прочным и серьезным союзником пролетариата (впредь до победы этой революции) может быть только крестьянство. Крестьянство есть тоже „буржуазная демократия“, но совсем иного „цвета“, чем кадеты или октябристы. Перед этой буржуазной демократией, независимо от того, чего она хочет, поставлены историей цели действительно революционные по отношению к „старому порядку“ в России. Эта буржуазная демократия вынуждена бороться против самых основ помещичьей власти и связанной с ней старой государственной власти. Эту буржуазную демократию объективные условия не „вынуждают“ стремиться всеми силами к сохранению старой власти, к завершению революции путем сделки со старой властью. Эта буржуазная демократия является поэтому, по ее тенденциям, – обусловленным тем, что она вынуждена делать, – революционной демократией . И большевики определяли тактику социалистического пролетариата во имя буржуазно-демократической революции так: пролетариат должен вести за собой крестьянство, не сливаясь с ним, вести против старой власти и старого порядка, парализуя неустойчивость и шаткость либеральной буржуазии, колеблющейся между народной свободой и старой властью» [Л: 13, 150 – 151].
Вот какая разница между мелкой и просто буржуазией; этого Плеханов не различал и поэтому делал жестокие ошибки.
Но еще Плеханов только заканчивал печатание своих писем, как роспуск Думы изменил в значительной мере постановку ряда вопросов и привел к большим колебаниям Плеханова влево.