Плеханов-меньшевик
1.
Объединительный съезд собрался при несколько изменившихся политических обстоятельствах. Весна 1906 года ознаменовалась целым рядом крупнейших волнений крестьян, солдат, забастовкой рабочих, а вместе с тем, с другой стороны, полной победой кадетов на выборах в первую Думу. Этот двусторонний процесс и делал чрезвычайно трудным определение общей политической линии. Наметившиеся два решения тактических вопросов все резче расходились с приближением весны и с выяснением размеров победы кадетов.
Почему должно было так расходиться решение вопроса двумя флангами социал-демократии? В силу отмеченного выше противоречия в самой действительности.
Если верно, что революция переживает канун нового подъема (а это не отрицали и меньшевики), то совершенно несомненно, что лозунгом ее должно быть – вооруженное восстание, т.е. ее лозунгом не может не быть применение методов и опыта декабря (соединенное применение мирной стачки с вооруженным восстанием). Из этого рассуждения вытекает неизбежно, что Дума, которая не может обрести силу, кадетская Дума – есть лишь иллюзия, внедряет обманчивые надежды в рядах пролетариата и особенно революционной мелкой буржуазии, ослабляя их таким образом как раз перед новым подъемом. Революционная тактика должна быть направлена как раз на преодоление этой конституционной иллюзии – самой вредной и развращающей особенно в революционные дни – путем разоблачения и бойкота Думы. Кадеты сотнями газет с миллионным тиражом распространяли такую иллюзию и, распространяя, они лишь обнаружили хороший классовый нюх.
А социал-демократы не могли не бороться жестоко с этими иллюзиями, ибо тогда всякое утверждение о том, что революция идет на подъем, должно было стать прямым издевательством над логикой и последовательностью.
Но тот, кто подверг ошибочной критике декабрьский опыт, тот неизбежно дойдет до тактики, которая, будучи субъективно социал-демократической, – объективно будет направлена на защиту партии, господствующей в Думе, т.е. кадетов.
На самом деле, если революция идет на подъем, а предстоящий подъем не должен применить методы декабря, то нужно тогда стараться придать этому новому подъему направление более или менее конституционное и, таким образом, вся вера в то, что революция идет на подъем, сводится к поддержке тактики кадетов.
Меньшевики во главе с Плехановым и держались этой точки зрения в Стокгольме. Зародыши этой оппортунистической теории мы имели уже в № 3 «Дневника» Плеханова.
Но ее наибольшее и наилучшее выражение можно найти лишь в речах на Стокгольмском съезде и после него.
Является ли Дума главной формой движения, стоит ли она на «столбовой дороге» революции? Вот тот вопрос, вокруг которого, по существу говоря, вертелись все дебаты при обсуждении всех четырех[47] крупных вопросов порядка дня съезда.
Ответ большевиков был ясен.
«Вам кажется, что главная форма борьбы – парламентаризм. Смотрите: движение безработных, движение в войсках, крестьянское движение. Главная форма движения не в Думе, она может играть лишь косвенную роль» [Л: 12, 374],
– говорит Ленин в ответ меньшевику Птицыну. Стоит только сравнить эту мысль Ленина с тем, что против него возражает Плеханов, чтобы понять, как глубоки и как принципиальны были разногласия между ними.
«Т. Руденко сказал, что в комиссии он формулировал наш спор словами: „Нам надо решить, стоит ли Дума на столбовой дороге революции“, и что на этот вопрос т. Ленин ответил: нет. Это в самом деле было бы так. И это хорошо характеризует разницу наших взглядов. По-нашему , Дума стоит на столбовой дороге революции . Не следует обходить ее» [П: XV, 78 (курсив мой. – В . В .)].
Разумеется, обходить ее не следовало бы, если бы Дума на самом деле оказалась на главном пути революции.
Но если революция идет на подъем, и признаком этого подъема является как раз внедумское движение рабочих и крестьян, а партия, которая составляет большинство Думы – кадеты, стремится бороться с этим внедумским движением, то разве не очевидно, что Дума, быть может, и лежит по столбовой дороге, но не как содействующий намечающемуся подъему фактор, а как помеха, как препятствие.
Чем она может препятствовать подъему? Иллюзиями мирного конституционного решения основной проблемы революции – вопроса об Учредительном Собрании. До какой степени такие иллюзии имеют силу, показывает то влияние, какое она имела на меньшевиков, которые сами сеяли эту иллюзию. Плеханов говорит:
«Для нас наша резолюция важна, как указание на тот путь, который ведет к усилению и обострению конфликтов, неизбежных в настоящее время между правительством и Думой. Это для нас самое главное; это основная мысль нашего проекта» [П: XV, 77].
Но что дадут эти столкновения и к чему они приведут, к чему они могут привести при наличии царского правительственного аппарата и военного механизма? Правильно, что войска – большой аргумент, но его нужно расшатать, по мнению Плеханова.
«Наша резолюция указывает на один из путей, ведущих к этой цели. Столкновения Думы с правительством заставят зашататься не одного военного. Вот и все. Где же вы открываете здесь антиреволюционную ересь? Наша резолюция не ставит вопроса: или мирная работа в Думе, или революция. Она говорит: Дума, как орудие таковой революционной агитации, которая приведет нас к Учредительному Собранию. – Это для нас не единственное орудие, это и не главное орудие. Но это одно из важнейших орудий, и пренебрегать им – значит делать огромную политическую ошибку» [П: XV, 78].
Дума, как орудие революционной агитации, Дума с кадетским большинством в качестве пути к Учредительному Собранию [см. П: XV, 79 – 81], – нужно было обладать исключительным оптимизмом в оценке силы «бессильной Думы». Бойкотировать Думу, чтобы иметь возможность вести внедумскую борьбу декабрьскими методами, использовать Думу (или вернее выборы в нее) для этой борьбы – такова была позиция революционного крыла социал-демократии.
Из этого различия в оценке текущего момента и создавшейся ситуации вытекало и различие в оценке текущей тактики партии. В то время, как меньшевики, и наиболее последовательный из них – Плеханов, ратовали за Думу, ратуя таким образом объективно за поддержку кадетов, большевики переносили центр тяжести на необходимую подготовку к предстоящему (по убеждению обеих фракций) подъему революции. Необходимо немедленно приступить к непосредственной подготовке рабочего класса к восстанию, – говорили большевики, выдвигая на обсуждение съезда вопрос о вооруженном восстании. Вы заговорщики, – кричали в ответ меньшевики, – вы переносите центр тяжести нашей деятельности к «технике заговора», вы хотите навязать нашей партии обязанность вооружать народ.
«Мы думаем, что такого обязательства партия взять на себя не может, и это мы выражаем в нашей резолюции. По нашему мнению, положение дел таково: только силой народ может вырвать права у тупых сторонников реакции, но эта сила пока еще не достигла надлежащих размеров, ее надо увеличивать путем агитации; поэтому наша резолюция обращает главное внимание на необходимость революционной агитации; с другой стороны, наши противники полагают, что момент для решительного столкновения уже наступил, поэтому в их резолюции главное место отводится технической подготовке к восстанию; в этом и заключается различие наших взглядов. Резолюция так называемых „большевиков“ прямо говорит, что вооруженное восстание является в настоящее время не только необходимым средством борьбы за свободу, но уже фактически достигнутой ступенью движения; я решительно отрицаю это» [П: XV, 84].
Отвечая на ссылку тов. Луначарского на пример пруссаков после Иенского поражения, Плеханов сказал:
«Пруссаки видели, во-первых, что с Наполеоном необходимо бороться, а во-вторых, что для борьбы у них еще нет достаточно силы, и они сосредоточили свое внимание на подготовке масс населения к борьбе с французами; они сократили срок военной службы и организовали военное дело так, что через прусские полки в короткое время прошла значительная часть населения. Вот то же нужно делать и нам; нам надо подготовлять население к нашему военному делу , а этого не сделаешь технической подготовкой; для этого необходима широкая революционная агитация» [П: XV, 85].
Это противопоставление характерно: почему революционную агитацию нельзя было совместить с непосредственной подготовкой и обучением рабочих искусству восстания? Тов. Орловский [Воровский] прекрасно отметил эту слабость Плеханова:
«Тов. Плеханов указал, что мы должны подражать примеру пруссаков после Иенского поражения: поднимать и организовывать массы. Он выразился буквально: „Нужно, чтобы через наши полки прошло возможно более народа“. Совершенно согласен! Чем больше рабочих пройдет через наши полки – партийные организации и, в частности, боевые дружины, – тем лучше. Это совершенно большевистская постановка вопроса, и, если т. Плеханов внесет ее в свою резолюцию, я думаю, мы скоро столкуемся. Если же мы по-прежнему будем толковать о восстании, как о социальном явлении, то предлагаю вовсе не принимать никакой резолюции» [IV: 379].
Его аргумент бил его же и поддерживал только позиции большевиков. Это на мой взгляд лишний раз подчеркивает, какая была реальная непримиримая разница между его старой позицией революционного социал-демократа и его новой, меньшевистской, позицией.
Товарищ Варский справедливо отметил, возражая Плеханову:
«Вся разница состоит в том, что Дума, по мнению т. Плеханова, может сыграть и сыграет роль Конвента Великой Французской революции. Но я думаю, что это иллюзия, что в России нет элементов для создания из Думы Конвента. Значит, если революция будет развиваться дальше, то центр ее будет не в Думе, а в восстании» [IV: 385].
Так только вопрос и мог стоять:
«если верно, что революция развивается, то ее центром может быть только восстание».
Но если для понимания всей позиции Плеханова и его тактического построения было очень важно хорошо выяснить суть и влияние конституционных иллюзий, то для понимания субъективной побудительной причины его правой концепции, приведшей его к поддержке кадетов, была особенно важна его теория «гарантий от реставраций», которую Плеханов развивал в докладе и заключительном слове по аграрному вопросу.
Он рассуждал:
«Чтобы разбить деспотизм, необходимо устранить его экономическую основу. Поэтому я – против национализации теперь; когда мы спорили о ней с социалистами-революционерами, тогда Ленин находил, что мои возражения были правильны. Ленин говорит: „мы обезвредим национализацию“, но, чтобы обезвредить национализацию, необходимо найти гарантию против реставрации ; а такой гарантии нет и быть не может. Припомните историю Франции; припомните историю Англии; в каждой из этих стран за широким революционным размахом последовала реставрация. То же может быть и у нас; и наша программа должна быть такова, чтобы в случае своего осуществления довести до минимума вред, который может принести реставрация. Наша программа должна устранить экономическую основу царизма, национализация же земли в революционный период не устраняет этой основы. Поэтому я считаю требование национализации антиреволюционным требованием. Ленин рассуждает так, как будто та республика, к которой он стремится, будучи установлена, сохранится на вечные времена, и в этом-то заключается его ошибка. Он обходит трудность вопроса с помощью оптимистических предположений» [П: XV, 69].
Но разве из того положения, что нет никаких гарантий от реставрации, следует, что в революции передовому классу следует самому сознательно ограничить свои требования? сузить свои задачи?
Как раз наоборот, отсутствие гарантий и диктует выставлять в моменты натиска все, чтобы в моменты отступления осталась хотя бы часть. Ленин пишет Я.М. Свердлову:
«Будем требовать всего в смысле „общедемократического натиска“: при успехе получим все , при неуспехе – часть; но , идя на бой , ограничиваться требованием части нельзя » [Л: 47, 225].
Не так, по-видимому, думал Плеханов.
Не касаясь по существу вопроса о том, насколько резонен его этот аргумент в защиту муниципализации против ленинской национализации, – следует отметить, что приведенный отрывок из речи показывает, что одной из основных забот Плеханова после октября стал вопрос о том, чтобы закрепить додекабрьские завоевания. Это не означало отнюдь, что он был противником больших завоеваний, это следует понять в том смысле, что Плеханов не верил в силу, мощь, достаточную сознательность рабочей революции и считал, – по принципу лучше меньше, да прочней, – что в задачи наиболее сознательной и передовой части пролетариата входит не борьба за дальнейшее расширение революции непосредственно, а попытка закрепить уже пройденную ступень, чтобы облегчить дальнейшую борьбу за расширение революции.
Вся утопичность и ненаучность подобного построения очевидны. Но это очень важно для понимания психологических причин движения Плеханова вправо, особенно стремительно пережитого им после октября-декабря. Отсюда же и нетрудно понять, почему он считал захват власти не только «утопией», но и « вредной утопией ». Отсюда и его, на первый взгляд странное, а на самом деле очень интересное и не без остроумия подмеченное, замечание.
«Далее. Заметьте, мы с Лениным, с одной стороны, очень близки, а с другой – далеки друг от друга. Ленин говорит: „Мы должны доводить дело революции до конца“. Так! Но вопрос в том, кто из нас доведет до конца это дело? Я утверждаю, что не он» [П: XV, 74].
А кто же? Не меньшевики ли, у которых не хватало смелости (я говорю об общественной смелости, конечно) делать неизбежные выводы из своей основной посылки о подъеме революции? Плеханова в такой непоследовательности упрекнуть нельзя было, он ставил все точки над i, но поскольку он это делал – он отходил от меньшевиков, да и кроме того сам Плеханов не мало был осведомлен насчет того, что он не представляет то воззрение, которое имеет много шансов на внушительную победу в рядах пролетарской партии.
Непосредственно вслед за съездом Плеханов предпринял обоснование той позиции и той тактической линии, которую избрало большинство съезда в «Письмах о тактике и бестактности».