Государственная Дума, вырванная у самодержавия октябрьскими всеобщими стачками и вереницей предшествовавших массовых боевых выступлений, вначале почти всеми революционными партиями рассматривалась как недостаточная уступка, и до декабря, пока движение шло в гору, надежды росли и лозунг «Учредительного Собрания» господствовал и воодушевлял. Даже в рядах меньшевиков была очень немалая часть, стоявшая за бойкот Думы и продолжение борьбы за Учредительное Собрание. Но после декабря меньшевики целиком отошли от этой позиции, и социал-демократы опять разделилась на два резко отгороженных лагеря.
Разгорелась жестокая борьба и прежде всего вокруг вопроса о том, что есть поражение декабрьского революционного шквала? Два различных решения этого основного вопроса прекрасно формулированы Лениным.
«Не нужно было браться за оружие, говорят одни, призывая к выяснению рискованности восстания и к перенесению центра тяжести на профессиональное движение. И забастовки 2-я и 3-я и восстание были ошибками. Другие же полагают, что нужно было браться за оружие, ибо иначе движение не могло подняться на высшую ступень, не могло выработать необходимого практического опыта в делах восстания, не могло освободиться от узких сторон одной только мирной стачки, исчерпавшей себя в качестве средства борьбы. Для одних, следовательно, вопрос о восстании практически снимается с очереди, – по крайней мере, впредь до новой ситуации, которая заставила бы нас еще раз пересмотреть тактику. Приспособление к „конституции“ (участие в Думе и усиленная работа в легальном профессиональном движении) вытекает отсюда неизбежно. Для других, наоборот, именно теперь вопрос о восстании ставится на очередь на основании практически приобретенного опыта, доказавшего возможность борьбы с войсками и наметившего непосредственные задачи более упорной и более терпеливой подготовки следующего выступления. Отсюда лозунг: „долой конституционные иллюзии!“ и отведение легальному профессиональному движению скромного, во всяком случае, не „главного“ места» [Л: 12, 177 – 178].
Разногласия по тактике партии в вопросе о выборах в Думу были лишь одной частью общих тактических разногласий. «Долой конституционные иллюзии!» – диктовалось уверенностью в том, что революция не только не потерпела окончательного поражения, а поднялась на высшую ступень своего развития, и задачи партии сводятся к тому, чтобы подготовить, собрать и сорганизовать рабочий класс для следующего и решительного нападения на самодержавие. Я не ставлю здесь вопрос о том, насколько правилен учет борющихся революционных сил. Теперь историкам ретроспективно ничего не стоит доказать, что уже в январе 1906 г. было достаточное количество видимых признаков наступающего перелома. История теперь по-видимому прочно установит тот факт, что декабрь является высочайшим пунктом развития первой русской революции. И с этой точки зрения разумеется, поскольку был ошибочен учет конкретной ситуации, должна была быть ошибочной и тактика, построенная на нем. Но в том-то и дело, что история пишется ретроспективно, в то время как тактика строится на сегодняшнем дне, по горячим следам событий и расчет на завтра нередко оказывается ошибочен. Революционер не обладает «аптекарскими весами». Для наших целей крайне важно не столько история, сколько сохранение субъективной оценки событий того времени, только при таком условии мыслимо сравнение воззрений и тактических лозунгов.
Таким образом если «именно теперь вопрос о восстании ставится на очередь», как говорит Ленин, то участие в выборах в Думу на основе избирательного закона 11 декабря означало бы несомненное и преступное затемнение сути вопроса для широких масс. С одной стороны, проповедовать борьбу за Учредительное Собрание, а с другой – участвовать в выборах в Государственную Думу – означало бы именно такое затемнение вопроса.
«Как бы мы ни смотрели на вещи, как бы мы ни толковали своих взглядов, какие бы мы ни выставляли оговорки, во всяком случае, участие в выборах неизбежно имеет тенденцию порождать мысль о подмене Учредительного Собрания Думой, о созыве Учредительного Собрания через Думу и т.п. Показывать лживость и фиктивность представительства в Думе, требовать созыва революционным путем Учредительного Собрания и в то же время участвовать в Думе – это тактика, способная в революционный момент лишь сбить с толку пролетариат, лишь поддержать наименее сознательные элементы рабочей массы и наименее совестливые, наименее принципиальные элементы из числа вождей этой массы. Мы можем заявить о полной и полнейшей самостоятельности наших социал-демократических кандидатур, чистой и чистейшей партийности нашего участия, но политическая обстановка сильнее всех заявлений. На деле не выйдет, не сможет выйти сообразно этим заявлениям. На деле получится неизбежно, вопреки нашей воле, не социал-демократическая и не партийная рабочая политика при теперешнем участии в теперешней Думе» [Л: 12, 170].
Поэтому именно большевистская конференция в Таммерфорсе приняла резолюцию, в которой, объявляя решительную борьбу «этой, как и всякой иной» подделке народного представительства, одновременно советует
«всем партийным организациям широко использовать избирательные собрания, но не для того, чтобы производить, подчиняясь полицейским ограничениям, какие бы то ни было выборы [в Государственную Думу], но чтобы расширить революционную организацию пролетариата и вести во всех слоях народа агитацию решительной борьбы с самодержавием» [Л: 12, 166].
Мартов утверждает, что Ленин на конференции согласился на бойкот лишь под давлением делегатов с мест. Если это и так, то оно в высшей степени знаменательно и лишний раз доказывает, что В.И. Ленин был одарен совершенно исключительным чутьем действительности. В Таммерфорсе в декабре, когда еще не были точно известны подлинные размеры поражения, он чувствовал это поражение и пытался строить тактику партии на этом еще недостаточно уясненном предчувствии. Во всяком случае спустя много лет Ленин в «Детских болезнях левизны» писал, что в то время как бойкот Булыгииской думы был правилен и обогатил пролетариат превосходным опытом, бойкот Первой Думы был ошибкой:
«Ошибкой, хотя и небольшой, легко поправимой, был уже бойкот большевиками „Думы“ в 1906 г.» [Л: 41, 18].
Но ни это совершенно справедливое мнение Ленина поздних лет, ни его таммерфорсское мнение не говорит нисколько против большевиков. Оно только показывает, до какой степени глубокая вера во временный характер поражения прочна была в сознании членов нашей партии. Только на передовых пунктах были заметны проявления наступающего спада революционной волны, а вся многомиллионная Россия еще поспевала к декабрю. Поэтому партия так решительно была настроена, поэтому делегаты заставили Ленина встать на защиту бойкота. До какой степени сильна была идея бойкота, показывает то обстоятельство, что даже меньшевики не осмелились до самого объединительного съезда практически приступить к нарушению тактики бойкота. Недаром Плеханов откровенно признал, что его точка зрения на Думу была неприемлема даже для его товарищей.
«Моя мысль [об участии в выборах] осталась неразвитой по той простой причине, что я сам считал ее неприемлемой для нашей партии. А неприемлемой для нашей партии она казалась мне потому, что критерий, которого я держусь в своих суждениях о нашей тактике, слишком непохож на тот, к которому прибегает в суждениях этого рода бóльшая часть моих товарищей» [П: XV, 55].
Каков тот критерий, которого придерживается Плеханов, – мы уже знаем: – развитие политического сознания рабочих и крестьян.
«Пусть мне докажут, что бойкот Думы даст новый толчок этому развитию, и я стану самым горячим сторонником бойкота, ни на волос не изменяя при этом себе, так как я останусь верен основному положению того, что я назвал бы, пожалуй, философией марксистской тактики: лучше всех других тот тактический прием , который больше всех других способствует развитию самосознания интересующих нас слоев населения » [П: XV, 55].
Рассуждая вообще, нет ничего плохого в этом принципе: – это – один из самых общих и самых основных тактических принципов партии пролетариата. Но для данного конкретного случая его необходимо было расшифровать. Расшифрованный большевиками, он, этот принцип, принял вид бойкота Думы. Было ли это справедливо? Несомненно. По крайней мере исходя из тех посылок, о которых я выше говорил.
Обратное решение было бы прямым признанием того, что революция кончилась, что она идет на ущерб. Какие имелись в начале 1906 г. данные для этого? Все говорило, наоборот, за то, что на ближайшее время следует ожидать новой волны, которую следует всеми силами и всеми средствами превратить в девятый вал для самодержавия. Ибо не только не были сколько-нибудь решены элементарные, жизненные вопросы пролетариата, – стояли нерешенными еще вопросы, которые подняли всю крестьянскую Русь, не удовлетворена была ни в какой мере даже радикальная буржуазия.
Демократическая революция не только не завершена, она только еще начинает в реальных, конкретных формах осуществляться и может быть реализована лишь Учредительным Собранием, которого и требует почти весь революционный народ.
«Либо мы должны признать демократическую революцию оконченной, снять с очереди вопрос о восстании и стать на „конституционный“ путь. Либо мы признаем демократическую революцию продолжающейся, ставим на первый план задачу завершения ее, развиваем и применяем на деле лозунг восстания, провозглашаем гражданскую войну и клеймим беспощадно всякие конституционные иллюзии» [Л: 12, 219 – 220].
Так стояла альтернатива, и никакого реального основания для решения ее в духе Плеханова не было.
«Если бы это было так, то наше участие в выборах в самом деле было бы совершенно излишне и даже очень вредно. Тогда можно было бы только удивляться тому, что народ, требовавший Учредительного Собрания, принимает участие в выборах в Думу. Но ведь , это не так ! П. Орловский принимает свое желание за действительность » [П: XV, 57 – 58],
– возражает Плеханов, и, возражая таким образом, он проявляет не трезвый учет конкретной обстановки, его уверенность в то, что требование Учредительного Собрания не есть требование народа, а представляет собою результат «психологической аберрации», не продиктовано холодным анализом фактов: – этих фактов он не знал. Либо знал крайне недостаточно: вся его тактика была построена на глубочайшем скептицизме, на неверии в силу «народа», на заранее предпосланном допущении, что все равно никакого совместного рабоче-крестьянского нападения на царизм невозможно до тех пор, пока «весь народ» не будет требовать Учредительного Собрания:
«В действительности Учредительное Собрание требовал далеко не весь народ. А нужно , чтобы он весь его требовал (курсив мой. – В . В .). И наша реакционная бюрократия делает все от нее зависящее для того, чтобы заставить народ потребовать Учредительного Собрания. И в народе все больше и больше развивается настроение, из которого может выйти такое требование. Но именно только развивается . Это целый процесс, и мы еще не в конце его, мы даже, пожалуй, еще не в середине» [П: XV, 58].
Это написано не в 1904 году, а в самый буйный момент революции, после декабря! Если народное «настроение развивается », значит революция не окончена, значит молчаливо принимается за бесспорное основное допущение большевиков, что революция развивается. Основой для построения своей тактики он избрал другой критерий, чем Ленин: – степень сознательности «народа». А где резче мог проявиться его скептицизм, как не здесь?
Но мыслимо ли строить свою тактику на принципе: «пока весь народ»? Весь народ требует Учредительного Собрания – это отнюдь не означает, что вся 120-миллионная Россия без различия классов стоит за Учредительное Собрание. Это означает – это должно означать, иначе всякая революция была бы делом безнадежным, – что авангард передовых революционных классов – рабочих и крестьян и даже радикальной мелкой буржуазии – выставляет это требование и борется за него. Является ли это действительно мнением этих классов? – означает иначе: – являются ли эти партии выразителями их интересов и взглядов? Решить этот социологический вопрос можно, но он не должен затемнять истинную природу борьбы и ее задачи.
Это был последний этап его движения к меньшевизму. Он на протяжении слишком двух лет проделал путь от ортодоксально-последовательной точки зрения революционного марксизма к меньшевизму, причем начало 1906 года есть время его окончательного перехода на точку зрения меньшевиков.
Но в № 5 «Дневника» он еще критикует меньшевиков, и не без большого остроумия, а – что главное – не без большого основания.
«Так называвшиеся у нас меньшевики в своих тактических рассуждениях были всегда ближе к истине. Но подойти к истине вплотную им всегда мешали два обстоятельства: во-первых, опасение того, что „ большевики “ объявят их „ оппортунистами “. Это опасение нередко заставляло их придавать своим правильным решениям вид отвлеченной революционности, опутывавшей их густым туманом фразеологии. Пример: их знаменитое „революционное самоуправление“, ничего никому не выяснившее и многих сбившее с толку. Во-вторых, их esprits forts отличаются большим пристрастием к схематизму . Это пристрастие сильно и неприятно поражало меня на их конференции. Некоторые „меньшевики“ так и говорили там: „В такой-то и такой-то резолюции должна быть дана схема нашего будущего движения“. Нечего и говорить, что в этом пристрастии к схемам нет ни одного атома марксизма. Но не мешает прибавить, что это-то пристрастие и придает их тактике вид какого-то… – скажу, пожалуй, не находя сейчас лучшего выражения, – педантизма . Они решают, например, участвовать в выборах. И это прекрасно. Но в их головах сидит схема , наперед намечающая разные „фазы“ будущего нашего общественного развития. Поэтому они спешат прибавить: будем участвовать в выборах, но только до такого-то момента, а после этого момента мы поступим вот так и вот эдак» [П: XV, 58 – 59].
Зло и не без ехидства отмечено. Действительно, в меньшевиках вмещались эти две души в едином теле. Но, ведь, и то сказать, хорошо было Плеханову быть последовательным до конца, когда он не встречался непосредственно с рабочими и не испытывал на себе их давление, а, ведь, практики-меньшевики здорово ощущали на себе это непрерывное давление, толкающее их на «схематизм», на «педантизм», на «непоследовательность» с целью спасти основное меньшевистское воззрение.
Однако не следует думать, что критика Плеханова от этого становится более правильной по существу: это есть критика меньшевизма справа, он блестяще доказывает лишь, что, будь последовательней, меньшевики должны были бы прийти к позиции Плеханова, но не более. Критику слева дал Ленин. С обоих флангов одинаково бичевали непоследовательных меньшевиков. Но между этими двумя критиками была огромная разница. Ленин жестоко обрушился не только на меньшевиков, но и на эту правую позицию Плеханова, который находил даже меньшевиков слишком смелыми с их требованиями «революционного самоуправления».
«Плеханов клонит к тому, чтобы отозвать меньшевиков от „революционного самоуправления“ назад, к трезвой и деловой работе в Думе. Мы клоним к тому, – и не только клоним, а сознательно и отчетливо зовем к тому, – чтобы от революционного самоуправления сделать шаг вперед, к признанию необходимости цельных, планомерных, наступательно действующих органов восстания, органов революционной власти. Плеханов снимает практически с очереди лозунг восстания (хотя и не решается сказать это прямо и определенно); – вполне естественно, что он отвергает и лозунг революционного самоуправления, которое без восстания и вне обстановки восстания было бы смешной и вредной игрой. Плеханов немножко последовательнее своих единомышленников – меньшевиков» [Л: 12, 275 – 276].
Да и насчет схематизма у него выходит не очень-то ладно. Разумеется, у меньшевиков этого греха было сколько угодно, но и Плеханов был богат на этот счет. Он упрекает меньшевиков за их советы, за их ответы на весьма конкретные вопросы, с ним нельзя не согласиться: ответ ни к чему не годный. Ну, а каков ответ Плеханова? Никакой. – В этом все дело. Слабость Плеханова в этом пункте и скрывалась.
Плеханов находит, что тактический схематизм был лишь излишней привеской.
«Тактический схематизм „меньшевиков“ нисколько не содействовал предвидению событий . Он был только вредным привеском ко взглядам, вполне верным, по большей части, в своей основе» [П: XV, 59].
Нет, дело не так было просто. Схематизм меньшевиков не был отнюдь механическим привеском: это был органический порок. Он думает при этом, что он свободен от этого греха только благодаря своей последовательности. Это ошибка: будь он связан с рабочими массами, для которых вопросы вроде того – куда мы выбираем? зачем нужно выбирать? что будет делать наш делегат в Думе? что он может делать? и т.д. – были насущными вопросами дня, ему не миновать бы этих двух путей: либо схематизм меньшевиков, либо тактика большевиков.
Если ошибка меньшевика заключалась в исключительно оппортунистическом извращении марксизма, схематизации его, сведении его к ничего не говорящим «поскольку – постольку», то корень ошибки Плеханова заключался в крайне неудачной конкретизации тактических принципов, являвшейся результатом совершенной оторванности от российского движения, незнакомства с ним.
Эта особенность была не раз отмечена в большевистской литературе. И при всем том его эволюция в сторону меньшевизма уже близилась к завершению. Он на объединительном Стокгольмском съезде выступил как фракционный меньшевик, с защитой их точки зрения. Таким образом, несмотря на все разногласия с большевиками, Плеханов только весной 1906 г. (как мы увидим ниже) стал официальным меньшевиком. В своем отчете петербургским рабочим тов. Ленин прямо говорит, что Плеханов был
«настоящим идейным вождем меньшевиков на съезде» [Л: 13, 44],
и говорит, разумеется, с большим основанием. Да и сам Плеханов впоследствии упоминал, говоря об объединительном съезде, что с этого момента он официально перешел к меньшевикам.