Но прежде чем касаться упомянутой чрезвычайно интересной статьи Плеханова, вернемся несколько назад. Под влиянием борьбы с бернштейнианством радикальное крыло социал-демократии должно было остановить свое внимание на вопросах, которые с особой охотой оппортунисты всех партий подвергали нападкам, – вопросах, связанных с завоеванием политической власти.
Неотложную необходимость пересмотра вопроса чувствовали обе стороны: радикалы, – надеясь обуздать оппортунистов принятием более определенной резолюции, и оппортунисты, – полагая развязать себе руки каким-либо двусмысленным постановлением авторитетного конгресса. Вопрос тем более обострился, что во французской партии жоресистов шли дебаты о том, насколько совместимо с социализмом участие в буржуазном министерстве, причем вожди давали совершенно недвусмысленно положительные ответы. И так как этот вопрос был основным вопросом для всех главных партий Интернационала, естественно следовало его поставить на обсуждение Всемирного Конгресса.
Еще до того, как этот вопрос был выдвинут к Международному Парижскому Конгрессу, имело место одно вмешательство Плеханова во французские дела, не первое, но, пожалуй, самое характерное из всех.
Дело шло о споре между Ж. Гедом и Ж. Жоресом по поводу дела Дрейфуса. Гед считал, что Жорес нарушил основы тактики социализма, изменил точке зрения классовой борьбы, вмешавшись в эту борьбу двух фракций буржуазии.
Французские оппортунисты, потеряв и израсходовав последние аргументы, обратились к видным представителям международного социализма с анкетой.
Из русских социалистов на анкету ответили Г. Плеханов, Б. Кричевский, П. Лавров и К. Шидловский. Читая ответы вождей II Интернационала, поражаешься прежде всего их отменной мягкости, туманности их формул, невероятной путаности ответов, которые даются на эту иезуитскую анкету «Petite Republique». Даже А. Бебель, старый ветеран, К. Каутский, даже Р. Люксембург в своих ответах удовлетворили жоресистов, к великому гневу и неудовольствию гедистов. Не хочу обвинить Бебеля, Каутского, Люксембург в ревизионизме, хочу подчеркнуть, что « каучуковая манера » прививалась вождям международного пролетариата уже с той эпохи; из немцев почти единственный – В. Либкнехт вспомнил боевую удаль и отрицательно отозвался о жоресистах и их поведении в дрейфусиаде, а из русских Плеханов дал прямо блестящий ответ на вопросы органа французского оппортунизма.
«Мне кажется, – пишет он, – что социалистический пролетариат не только имеет права, но и обязан вмешиваться в конфликты между различными буржуазными фракциями всякий раз, как сочтет это полезным для интересов революционного движения. Но это вмешательство могло бы быть полезно для интересов революционного движения и могло бы иметь место лишь в тех случаях, когда оно придавало бы больше энергии и силы борьбе между буржуазией, т.е. собственниками орудий производства, – с одной стороны, и пролетариатом, т.е. классом, эксплуатируемым собственниками этих орудий, – с другой. Для того, чтобы борьбу между буржуазией и пролетариатом делать более активной и энергичной, необходимо, чтобы пролетариат все более проникался сознанием противоположности между его интересами и интересами его эксплуататоров. Революционное сознание пролетариата – вот тот страшный динамит социалистов, который взорвет на воздух современное общество. Все, что проясняет это сознание, должно быть признаваемо революционным средством и, следовательно, одобряемо социалистами. Все же, что уменьшает ясность этого сознания, – антиреволюционно и, следовательно, должно быть нами осуждено и отвергнуто. Таков тот великий принцип, который должен лежать в основе всей нашей тактики» [П: XXIV, 338 – 339, в другом переводе].
Это частный тактический вопрос, но в его разрешении, как в капле воды, отразилась самая глубина вопроса. Жоресизм был самым последовательным видом оппортунизма, старого, с собственными традициями, со своей практикой и своей специфической тактикой. Спор между Жоресом и Гедом был не только спором между сторонником и противником гуманности, – это был спор о судьбах революционного метода, – это был спор между ортодоксией и оппортунизмом на самом скользком вопросе, и тут последовательность и выдержка были особенно ценны и характерны. Недаром в резко отрицательном суждении о жоресизме сошлись Плеханов со старым солдатом революции В. Либкнехтом.
Плеханов рассказывает, что
«в мае этого [1899] года, на международной социалистической конференции в Брюсселе решено было, по моему предложению , занести вопрос о завоевании власти пролетариатом в число вопросов, подлежащих рассмотрению на предстоящем конгрессе» [П: XII, 106].
О причинах, побудивших его выдвинуть этот вопрос, а немцев поддержать его предложение, он тут же говорит:
«Последние годы ознаменовались появлением в этой литературе нового „ критического “ направления, представители которого утверждали, что движение – все , а конечная цель – ничто , и настоятельно советовали социальной демократии покинуть всякую мысль о революционном способе действий и превратиться в мирную партию социальной реформы . В своем логическом развитии это „ новое “ учение неизбежно должно было повести к пересмотру понятия о политических задачах рабочего класса и к попыткам устранения из него всех тех элементов, которые оказались бы несоответствующими „новому курсу“. Предлагая Брюссельской международной конференции поставить на очередь вопрос о завоевании политической власти пролетариатом, я хотел заставить „критиков“ высказать свою мысль до конца и тем самым обнаружить ее истинное содержание. То же намерение имели, если я не ошибаюсь, и поддержавшие мое предложение делегаты некоторых других стран, с Либкнехтом во главе» [П: XII, 106 – 107].
Таковы были ожидания радикалов от предстоящего Парижского конгресса. Какие политические задачи должен поставить перед собой пролетариат, борющийся за свое экономическое освобождение? Так прямо и недвусмысленно был поставлен вопрос.
Каков был ответ?
Конгресс «не привел к решительному объяснению между так называемыми догматиками (которых под сердитую руку называют также фанатиками и сектантами ) и так называющими себя критиками . Даже более. На конгрессе было сделано много усилий для того, чтобы обойти те разногласия, существование которых в нашей среде теперь ни для кого не тайна. И я с сожалением должен сказать, что эти усилия увенчались довольно значительным успехом» [П: XII, 107].
Конгресс, особенно немцы, боялись открытых столкновений между реформистами и радикалами. И резолюция, внесенная по этому вопросу Каутским (Плеханов очень метко назвал ее «каучуковой»), ставит себе задачу скорее примирить враждующие стороны, чем выявить подлинный характер оппортунизма. Особенно поражает первая часть резолюции.
«В современном демократическом государстве завоевание политической власти пролетариатом не может быть достигнуто просто путем какого-нибудь насильственного действия (eines blossen Handstreichs), но может явиться лишь результатом длинной и трудной работы в области политической и экономической организации пролетариата, а также результатом его физического и нравственного возрождения и постепенного проникновения избранных им представителей в муниципальные советы и законодательные собрания» [цит. по П: XII, 108].
Об этой первой части резолюции Плеханов совершенно справедливо пишет:
«Мысль, выраженная здесь, совершенно справедлива . Но зачем понадобилось конгрессу высказывать эту мысль? Разве на конгрессе были люди, отрицавшие ее справедливость? Нет, таких людей на конгрессе не было. Или, может быть, в социалистической литературе цивилизованных стран стали выступать „критики“, доказывающие, что для завоевания политической власти пролетариатом достаточно одного удалого „coup de main“? Нет, о таких критиках тоже ничего не было слышно, а было, наоборот, очень много слышно о критиках, оспаривавших правильность того неоспоримого положения Маркса, что сила всегда была повивальной бабкой старого общества, беременного новым. Марксист, взявшийся выработать проект решения, должен был прежде всего выразить свое отрицательное отношение к этим критикам, и только уже после этого перейти к указанию тех, – лишь постепенно возникающих, – экономических, социальных и политических условий, при которых сила рабочего класса может сыграть свою роль повивальной бабки в капиталистическом обществе. Ему надо было держаться наступательного образа действий. Каутский поступил не так. Он вспомнил, что „критики“ упрекают нас в „ бланкизме “, и, желая оборониться от критиков, он пригласил конгресс высказаться против людей, думающих, что одного акта насилия достаточно для завоевания пролетариатом политической власти» [П: XII, 109 – 110].
Действительно, абзац был крайне неуместен, но не следует при этом забывать, что Каутский сам в эту эпоху в самой германской социал-демократии занимал положение, которое трудно не называть «буфером» и, как всегда бывает с подобного рода политиками, он гораздо больше напирал на левых, чем на оппортунистов. Припомните только, как на Ганноверском партейтаге досталось наряду с ревизионистами и левым!
Мы не будем останавливаться на том, как неудачно Плеханов попытался исправить резолюцию Каутского: – когда даже наиболее ортодоксальная партия в конгрессе занимает нерешительную позицию – участь революционных резолюций следует считать предрешенной; Плеханов вынужден был подать свой голос за резолюцию Геда (которая относилась безусловно отрицательно к участию в буржуазном министерстве), не будучи во всем согласен с Гедом.
«Я не мог безусловно одобрить это решение, так как оно совершенно запрещает участие социалиста в буржуазном министерстве, а я думал и думаю, – подобно Каутскому, – что в некоторых исключительных случаях такое участие может быть необходимо для защиты насущных интересов рабочего класса. Все дело только в том, чтобы социалист, вступивший в буржуазное министерство, своим дальнейшим поведением и своими речами содействовал не затемнению классового самосознания рабочих, – как это делает Мильеран, – а его углублению и развитию . Возможно ли это? Я думаю, что – да. И я уверен, что даже сам Мильеран, – несмотря на всю двусмысленность его социализма на розовой воде, – мог бы хорошо повлиять на французский рабочий класс, в смысле развития его самосознания , если бы, убедившись в невозможности обуздать охранительное рвение своих товарищей по министерству, он вышел в отставку, скажем, после шалонских событий, и надлежащим образом, смело и откровенно, разъяснил свой поступок рабочим в особом воззвании к ним. А человек, лучше Мильерана усвоивший себе классовую точку зрения и имеющий более революционный темперамент, сделал бы еще более. Вот почему я считал неправильным решение, предложенное Гедом . Но по существу неправильное решение казалось мне все-таки более близким к истине , чем решение Каутского с моим добавлением, обезображенным Жоресом . Поэтому я решил голосовать за решение Геда » [П: XII, 115 – 116].
Удобная во всех отношениях резолюция Каутского прошла и спустя очень немного времени подверглась весьма одобрительному разбору Мильерана, тогда еще «социалиста» и вступившего за год до того в министерство Вальдека-Руссо.
«Во французском переводе этого проекта вместо слов: не может быть достигнуто „ просто путем какого-нибудь насильственного действия “ оказались слова: „ не может быть достигнуто путем какого-нибудь насильственного действия “, и благодаря этому устранению одного, очень „ простого “ словечка, акушерская роль силы была объявлена совершенно излишней в применении к „современному демократическому обществу“. Я не знаю, по чьей вине (или по чьей инициативе) произошло это искажение немецкого подлинника , но что оно было как нельзя на руку сторонникам „ нового метода “» [П: XII, 110 – 111]
– это не подлежало сомнению. Мильеран, именно основываясь на резолюции Каутского с этой очень маленькой разницей, 7 октября 1900 г. доказывал вредоносность классовой борьбы и осудил «насилие как способ социального преобразования».
Так «примиренцы» сыграли на руку оппортунизму и буржуазии в их лице.
Таким образом первая попытка Плеханова провести через конгресс II Интернационала ясное революционное решение вопроса о «конечных целях» и о захвате власти нужно считать потерпевшей решительную неудачу.
Парижский конгресс оставил у него тяжелое чувство – закулисная борьба, дипломатия и примиренческое политиканство внушали ему невеселые мысли.
«С тех пор, как я оставил точку зрения полуанархического народничества семидесятых годов, я, comme de raison, всегда стоял за „ политику “. Но если бы вы знали, товарищи, сколько политиканства принесла с собой „ новая метода “ как на международный конгресс, так и на непосредственно за ним следовавший национальный конгресс французских социалистов! Я и до сих пор не могу отделаться от тяжелого, поистине мучительного впечатления, произведенного на меня этим политиканством. А, ведь, мы видели только цветики „новой методы“, ягодки еще впереди. Нечего сказать, отрадная перспектива!» [П: XII, 116]
Перспектива, действительно, безотрадная. С тем большей настойчивостью он должен был взяться за пропаганду своих идей и за разоблачение оппортунизма в статьях, что иных средств под руками у него не имелось. Если ко всему российскому опыту прибавить еще и этот горький опыт международного конгресса – будет совершенно ясно, отчего его «Cant против Канта» получилась столь страстная и решительная.