Наша программа формулировала ответ на этот вопрос следующими словами:
«Стремясь к достижению своих ближайших политических и экономических целей, Российская Социал-Демократическая Рабочая Партия поддерживает всякое оппозиционное и революционное движение, направленное против существующего в России общественного и политического порядка, решительно отвергая в то же время все реформаторские проекты, которые связаны с каким бы то ни было расширением или упрочением полицейско-чиновничьей опеки над трудящимися классами» [П: XII, 529].
Внося таким образом в программу один из главных пунктов «Коммунистического Манифеста» почти целиком, Плеханов имел все основания не ждать никаких возражений, однако вышло не так: на съезде Плеханов столкнулся по этому вопросу с экономистами.
Разъясняя, почему он включил в свой проект программы этот пункт, Плеханов говорит:
«Выражение, о котором шла речь, почти буквально взято из „Манифеста Коммунистической Партии“. И мы считали полезным повторить его в нашей программе. Мы считали это полезным потому, что хотели оттенить различие своих взглядов от взглядов народников и социалистов-утопистов. Народники и социалисты-утописты высказывались против политической борьбы буржуазии, будучи убеждены, что торжество политической свободы упрочит экономическое господство буржуазии. Мы готовы поддерживать это движение потому, что оно облегчает нашу собственную борьбу с существующим политическим порядком. Но, поддерживая его, мы, согласно тому, что говорится в том же Коммунистическом Манифесте, ни на минуту не перестаем развивать в умах рабочих сознание враждебной противоположности их интересов с интересами буржуазии. И вот почему наша поддержка его не заключает в себе ничего опасного для нас» [П: XII, 422 – 423].
Отвечая Мартынову, он разъясняет ему, как он понимает этот пункт программы:
«Я не понимаю, о чем, собственно, мы спорим. Тов. Мартынов говорит, что мы должны поддерживать только демократические движения. Ну, а как быть с либеральными движениями? Выступать против них? Этого мы не можем, не уподобляясь тем немецким „истинным социалистам“, над которыми так едко смеется Маркс в „Манифесте Коммунистической Партии“. Тов. Мартынов говорит, что мы не должны поддерживать либералов, и поясняет это. Мы должны критиковать их, разоблачать их половинчатость. Это верно. Но это мы должны делать также и по отношению к так называемым социалистам-революционерам. Мы должны разоблачать их узость, их ограниченность; мы должны показать пролетариату, что истинно революционно теперь только социал-демократическое движение. Но, разоблачая узость и ограниченность всех других движений, кроме социал-демократического, мы обязаны разъяснять пролетариату, что, по сравнению с абсолютизмом даже конституция, не дающая всеобщего избирательного права, есть шаг вперед, и что, поэтому, он не должен предпочитать существующий порядок такой конституции. Повторяю, поддерживать движение, направленное против существующего порядка, не значит говорить пролетариату, что оно достаточно широко, и этого отнюдь не говорит наша программа» [П: XII, 423].
Текст речи передан очень сжато и, нужно полагать, не совсем гладко, но при всем том по речи нетрудно составить себе представление о том, какие выдвигались возражения экономистами против этого пункта проекта.
Поставленному в затруднительное положение Мартынову ничего не оставалось, как говорить общие места насчет обязанностей всякого социалиста разоблачать такие оппозиционные слои, которые стоят «между революцией и реакцией». Отвечая ему, Плеханов сказал:
«Первым словом пропаганды, разъясняющей пролетариату необходимость существования нашей партии, должна быть критика всех других, не социал-демократических, революционных и оппозиционных партий. Отказаться от такой критики значило бы для нас подписать смертный приговор. Если бы теперь встали из гроба монтаньяры 1793 года , то мы и их должны были бы критиковать с точки зрения наших принципов . Но это не значит, что мы не должны были бы их поддерживать в их борьбе с существующим порядком» [П: XII, 424 (курсив мой. – В . В .)].
Это азбучно и вряд ли нужно было занять внимание съезда рассуждением вокруг общих мест; противопоставить себя буржуазным партиям, разумеется, надо – и в этом утверждении Мартынова не было много новизны, но весь спор в том – как это сделать.
«Социалисты-утописты, например, так называвшиеся „истинные“ немецкие социалисты, противопоставляли себя буржуазным партиям, доказывая пролетариату, что ему не нужна буржуазная политическая свобода. Говорить так значило противопоставлять себя либеральной буржуазии, поддерживая не ее, а полицейское государство. И точно таким же образом противопоставляли себя либеральной буржуазии наши народники и субъективисты. Мы противопоставляем себя ей иначе. Мы поддерживаем ее, доказывая пролетариату, что ему не бесполезна, а недостаточна, та политическая свобода, которую дает ему либеральная буржуазия, и что, поэтому, он сам должен ополчаться ради завоевания нужных ему прав» [П: XII, 424].
Пример, который приводит Плеханов в этой же своей речи о буржуа и квартальном, которые сражаются чрезвычайно выпукло, разъясняют его мысль.
«Вообразите квартального, олицетворяющего полицейское государство, рядом с ним вообразите буржуа, вступающего в борьбу с квартальным и желающего отвоевать у него некоторые права для себя, но не для рабочего класса, и, наконец, представьте себе пролетария, который смотрит на борьбу буржуа с квартальным и спрашивает себя: „что же мне делать?“. Социалисты-утописты отвечали: „не вмешивайся в эту борьбу, это семейная ссора твоих врагов, – кто бы из них ни победил, ты ничего не выиграешь или даже много потеряешь“. Мы, стоящие на точке зрения современного научного социализма, скажем пролетариату: исход этой борьбы не безразличен для тебя, каждый удар, получаемый квартальным от буржуа, есть шаг вперед по пути прогресса, и потому он принесет тебе пользу. Но, борясь с квартальным, буржуа думает не о тебе, а о себе, к тому же он не справится с квартальным, поэтому ты должен сам вмешаться в борьбу, вооружившись, по французскому выражению, до зубов, для того, чтобы не только повалить квартального, но и быть в состоянии дать отпор буржуа, когда тот захочет лишить тебя плодов победы» [П: XII, 424 – 425].
По совершенно непонятной на первый взгляд иронии судьбы другой оппортунист – Либер – также упрекал Плеханова и всю нашу партийную прессу в том, будто она недостаточно бьет промежуточные образования и не охотно их разоблачает. Плеханов справедливо возмущается этим упреком:
«И уже, во всяком случае, не редакцию „Искры“ и „Зари“, составившую проект программы, можно подозревать в стремлении замалчивать различия, существующие между нами и другими партиями. В чем обвиняли нас так часто и в печати, и в письмах, и на собраниях? В том, что мы слишком падки на полемику. Но почему же мы были так падки на нее? Потому, что мы дали себе слово бить, по выражению Лассаля, умственной дубиной всякого, кто станет между пролетариатом и ясным пролетарским самосознанием. Ввиду этого нет оснований бояться нашей будто бы склонности к компромиссам. От первого до последнего слова наш проект программы является истинно-революционным в духе Маркса и Энгельса, и вот почему вы можете принять его с совершенно спокойной совестью» [П: XII, 425].
Но, несколько пристальнее изучив аргументацию правого фланга съезда, нетрудно видеть, где скрыт корень их кажущегося радикализма в иных пунктах: – они рассуждали, как те самые утописты, о которых выше говорил Плеханов.
Но экономизм был прижат к стене и едва подавал признаки жизни, а после съезда и совсем перестал существовать как особое направление.