7.

И тут в своих тактических суждениях Плеханов не обнаружил ни особой новизны, ни особой проницательности.

Нельзя считать, что Плеханов хуже кого-либо видел симптомы нарастающий революции. Его теория возможности борьбы с «неспособным к обороне» царским правительством есть прямой результат того, что он учитывал революционную ситуацию, созданную войной.

Если шовинизм и острая общественная реакция начала войны заставили убрать с Петербургских улиц баррикады, то это еще не значило, что им удалось убить «гидру революции».

Наоборот! Вполне следует согласиться с Плехановым, что неизбежное поражение царских войск будет иметь отрезвляющее от шовинизма значение, нельзя только не пожалеть, что Плеханов из этого правильного положения вывел ту патриотически-утопическую тактику, которую он еще в декабре 1914 г. рекомендовал русским социал-демократам: вести агитацию за то, чтобы этот неизбежный революционный взрыв отложить до момента, когда «русским удастся справиться с внешним врагом». Логика, как видите, из рук вон слабая.

Если поражение царских войск неизбежно (хорошо иль плохо – это безразлично), если оно приведет к отрезвлению масс от шовинизма и если массы (т.е. рабочие и крестьяне) убедятся в том, что царизм и есть главный враг народа (потому ли, что он ведет войну, является помехой развития страны, угнетает трудовой народ, или потому, – как думает Плеханов, – что он не может обеспечить оборону страны), то слыхано ли, чтобы эти массы ждали конца войны? И в силе ли кто-нибудь добиться такой задержки? Нет положительно никакой силы, которая бы была в состоянии осуществить эту странную, по меньшей мере, программу Плеханова. В процессе осознания массой этих условий наступит такой момент, когда она, вопреки утопистам-патриотам, начнет гражданскую войну против царизма. А гражданская война против царизма – есть революция. Ясно: война создала чрезвычайно напряженную революционную ситуацию, особенно в России. И тот, кто не хочет сделаться врагом трудящихся, должен все свои силы приложить не к тому, чтобы задерживать, а к тому, чтобы ускорить неизбежное.

Прошло несколько более года, и всем стало очевидно, что война беременна большой революцией, и именно в России, где империалистическая цепь имела свое самое слабое звено.

Показателем такого отчетливого сознания могут служить многие места из статей Ленина, не худшим показателем служит и статья Плеханова «Две линии революции».

Плеханова натолкнуло на размышление о двух линиях то состояние крайнего возбуждения в либерально-оборонческих и буржуазных кругах, которое господствовало во второй половине 1915 года.

Со дня на день увеличивавшееся общественное возбуждение толкало земскую и городскую «демократию» направо. Съезды городских и земских союзов так резко поправели как в своих взглядах на вопросы о целях войны, так и во взглядах на внутренние вопросы, что вызвали нарекания и возмущения даже газеты «День». Партийная социал-патриотическая газета опасалась, что таким образом создадутся условия, при которых пролетариату не трудно будет видеть истинные намерения русской буржуазии. Более того – им хорошо было известно много фактов, которые предвещали рост революционного настроения масс. До какой степени очевидны были симптомы нарастания революции, можно судить по тому, что к середине осени и 1915 года почти все «демократические» (читай: буржуазные) газеты выражали опасение, что «ответственная оппозиция» не угонится за ходом жизни.

Это обстоятельство и вызвало тревожные размышления Плеханова.

Если «ответственная» оппозиция, т.е. кадеты, составлявшие основную силу т.н. «прогрессивного блока», не угонится за ходом жизни, то, значит, неизбежно дело ликвидации реакции перейдет в руки «безответственной» оппозиции, т.е. социалистов, а известно по «схеме Маркса», что,

«если названная оппозиция не обманет наших упований, и если ей удастся одолеть реакционеров, то можно опасаться, что события пойдут у нас по тому же самому направлению, по которому шли они во Франции в 1848 – 1851 годах» [П: О войне, 10].

А общая схема этой революции Марксом дана как революция, протекавшая по нисходящей линии, в противовес революции 1789 г., которая развивалась по восходящей линии,

Знаменитое место из «18 Брюмера» общеизвестно. С этим ходом мыслей мы уже раз встретились при разборе его воззрений на революцию 1906 года. Но то, что там не было договорено, было открыто сказано здесь:

«Предположим, что наше общественное движение пойдет так, как шла, – по неоспоримо верному замечанию Маркса, – Великая Французская революция. Это значит, что сначала власть попадет в руки наших „конституционалистов“: левых октябристов, прогрессистов и кадетов. Потом она достанется трудовикам . Наконец, лишь после того, как пройдены будут эти предварительные фазы, лишь после того, как движение примет самый широкий размах, – властью овладеют самые крайние левые» [П: О войне, 6].

Если эта схема правильна и придумана Марксом, как незыблемый шаблон для всех времен и безотносительно к конкретному сочетанию общественных сил, то, разумеется, из него неизбежно вытекает, что революционер должен сперва помогать кадетам, затем трудовикам и т.д., пока очередь не дойдет до него.

Беда только в том, что к этой либеральной схеме Маркс никакого отношения не имеет и его имя напрасно всуе упоминает Плеханов.

Маркс умел искать причины движения революции по двум линиям в соотношениях борющихся классов.

Поставить вопрос на эту конкретную почву, означает, прежде всего, отказаться от метафизических формул и схем и обратиться к проделанному уже опыту 1905 г. Что показывает этот опыт? – То, что «две линии» в русской революции сводятся к борьбе двух классов за гегемонию в революции: пролетариат и либеральная буржуазия боролись за руководство массами.

Это было в первой революции, где пролетариат потерпел поражение потому, что класс, который шел за пролетариатом, решительно штурмовавший царизм, действовал нерешительно.

Эти две линии будут и в предстоящей революции. Причем мелкая буржуазия теперь будет более решительна. Ленин говорит в ответ Плеханову, что задача пролетариата

«беззаветно смелая революционная борьба против монархии (лозунги конференции января 1912 г., „три кита“), – борьба, увлекающая за собой все демократические массы, т.е., главным образом, крестьянство. А вместе с тем беспощадная борьба с шовинизмом, борьба за социалистическую революцию Европы в союзе с ее пролетариатом. Колебания мелкой буржуазии не случайны, а неизбежны, они вытекают из ее классового положения. Военный кризис усилил экономические и политические факторы, толкающие ее – и крестьянство в том числе – влево. В этом объективная основа полной возможности победы демократической революции в России» [Л: 27, 79].

Помилуйте, – как бы в ответ Ленину пишет Плеханов, – как раз такая тактика и приведет к нисходящей линии революцию! Тогда что же сделать, чтобы направить революцию по восходящей линии? – поддерживать пока кадетов, ибо

«теперь [т.е. во время войны] „ответственная оппозиция“ делает очень полезное, даже прямо необходимое дело, и мы совершили бы огромную, непростительную стратегическую ошибку, показали бы себя безрассудными доктринерами, если бы стали пренебрегать им» [П: О войне, 11].

Какое же «необходимое» и «полезное» дело делала «ответственная оппозиция»? Поддерживала то самое царское правительство, которое, по ее же трусливому уверению, вело страну к гибели. Почему она его поддерживала? Потому, что она была несколько опытнее Плеханова и хорошо знала, что ее империалистические интересы коренным образом расходятся с интересами народных масс, и предпочитала действовать с царизмом против народа. Это и создало как раз непримиримое противоречие между народными массами и т.н. «ответственной оппозицией». При таких условиях разговоры о «необходимой и полезной» работе равносильны сдаче дочиста всех пролетарских позиций и переходу на точку зрения дюжинного либерала.

И, как всякий либерал, он находит и в этом исключительно безотрадном для себя сочетании общественных сил кое-что успокоительное. Он подбадривает публицистов из «Дня», доказывая им, что крайне не рационально «вредить своему собственному делу ».

Он уверен, что «не все еще потеряно», что движение пойдет, руководствуясь намеченными им «правильными стратегическими понятиями» по «восходящей линии». Но как плохи эти «надежды», видно хотя бы из того, что материалисту Плеханову пришлось искать защиты у убогеньких идеалистических «стратегических понятий ».

Россия катастрофически быстро приближалась к революции по путям и в формах, предвиденных Лениным. Что могло лучше иллюстрировать правильность тактики, как революционная практика? А практика конца 1917 г. заставила заговорить даже военно-промышленников!

Когда в феврале разразилась революция, Плеханов по телеграфу прислал статью в «Русское Слово», где он в несколько более расширенном виде излагал содержание своего письма к Бурьянову. Постоянство – вещь прекрасная, но постоянство, обнаруженное Плехановым перед великой русской революцией, была показателем неподвижности. Плеханов за все продолжение первой революции так и не выходил за пределы идей свой брошюры «О войне».

Гражданский мир с буржуазией, поддержка временного правительства и война до победы над Германией – таков тот триединый лозунг, который он выдвинул еще 14 марта на страницах сытинской газеты.

Когда же в конце марта Плеханов вернулся в Россию, он, по существу говоря, занялся не русской революцией, не изучением конкретных отношений борющихся сил, а поставил себе задачу проповедовать идею войны до победы. Когда он писал в ответ Ленину:

«Я вовсе не расположен был вступать в публицистические схватки. Теперь у меня другая забота » [ПГР: 1, 19],

– он говорил сущую правду: во всей «публицистике» «Единства» не было ни грана подлинной живой и жизненной публицистики. «Другая забота» – была забота о пропаганде идей, которые уже на второй месяц революции казались совершенно устаревшими даже самым рядовым рабочим, а спустя несколько месяцев эти «другие заботы» выражались в измышлениях гневных и бессильных проклятий по адресу тех, кто шли во главе пролетарских отрядов и вовлекали все больше людей в сферу своего влияния.

Социально-политические воззрения Плеханова не были обогащены ни единой новой мыслью за время второй революции. Та своеобразная либерально-патриотическая смесь, которую мы имеем в таком ярком букете статей из «Единства» – лишь завершили его меньшевизм.

Основной заботой Плеханова стала борьба за сохранение единого фронта пролетариата с буржуазией. Он говорил рабочим:

« В том-то и заключается великое счастье русского пролетариата наших дней , что его классовый интерес совпадает теперь в борьбе за новый строй с интересами всех тех слоев населения , которые хотят раз навсегда покончить с пережитками старого порядка » [ПГР: 1, 31].

Он не спрашивал себя, чтó значит «покончить с пережитками старого порядка» и действительно ли одинаково понимание этой задачи у обоих классов?

Чрезвычайно характерен консерватизм его. Задача левых партий, по его мнению, сводится не к продолжению революции, а к сохранению уже завоеванного.

«Задача левых партий в России заключается в систематическом упрочении позиций, добытых только что совершившейся революцией» [ПГР: 1, 33],

– писал он 17-го апреля. Каковы же были эти позиции? Господство кадетов и октябристов. Таким образом задача пролетариата была очень примитивна – поддержка кадетского Временного Правительства, завоеванного «славной мартовской революцией».

Когда в апрельские дни пролетариат и армия напомнили о своем нежелании стоять на одном месте и ограничивать революцию поддержкой кадетского Временного Правительства, Плеханов был одним из первых в том лагере, который понял, к чему сводится альтернатива: или гражданская война и прекращение империалистической бойни, или соглашение с кадетским Временным Правительством, т.е. продолжение войны. Но он подобно всему оппортунистическому крылу «демократии» не понимал, что второе решение не только не избавляло России от гражданской войны, но сделало бы ее ареной еще более жестокой, еще более кровавой войны генералов и оголтелой буржуазии против пролетариата и крестьянства.

Тот напряженный и исключительно упорный консерватизм, которого держался он, явился результатом его решения военной проблемы.

Если в дни царского самодержавия были условия, мешающие обороне страны, то после «славной» мартовской революции они исчезли, и, следовательно, создались наиблагоприятные условия для организации «революционной обороны», поэтому он вел ожесточенную войну не только с большевиками, но и со всеми теми, кто не находил в себе смелости в этой борьбе становиться либо в одну, либо в другую сторону. Он, как исключительной последовательности человек, не мог мириться с позицией т.н. «революционной обороны» Чернова – Церетели. «Полуленинство» их, с его точки зрения, было не менее, если не более опасным явлением, чем «проповедь самого Ленина». Будучи цельным и последовательным человеком, Плеханов, естественно, должен был относиться с несравненно большим уважением к своему последовательному врагу, чем к расхлябанным противникам:

«Если нужно выбирать между Лениным и „миролюбцами“ из „Рабочей Газеты“, то я предпочту Ленина, как человека более смелого и последовательного»,

– писал он прямо. На самом деле, как жалки и убоги должны были казаться представители т.н. «революционной демократии», которые интернационалистическими фразами хотели и себе и другим прикрыть оборонческую и патриотическую сущность своих воззрений.

Но точка зрения, которой придерживался Плеханов, неминуемо должна была привести его к вопросу о том, как же быть все-таки с рабочим классом и крестьянством, которые не желают слушаться медоточивых речей Черновых – Церетели, ни истерически-патриотических реляций «Единства»?

Плеханов был безусловным сторонником т.н. «твердой власти». В ответ на «июльские дни» он писал в «Единстве»:

«Проклятие тем, которые начинают гражданскую войну в эту тяжелую для России годину! И горе тем, которые не умеют ответить насильникам ничем, кроме хороших слов! На кого нападают , тот не может не защищаться , если верит в правоту своего дела» [ПГР: 2, 19].

Кто же такие те, кого так жестоко проклинает Плеханов? «Сторонники Ленина», которые «начинают гражданскую войну», а кто такие те, кто должны ответить на «насилие» насилием? – «демократическое большинство».

Понимал ли Плеханов, что он накликал таким образом из боязни революции контрреволюционного зверя из бездны? Было ли ему ясно, что т.н. «твердая власть» была синонимом диктатуры буржуазии, и что, борясь против диктатуры пролетариата, он фактически боролся за диктатуру генералов?

Я полагаю, что на эти вопросы может быть дан лишь отрицательный ответ. Субъективно, несомненно, он полагал иметь «твердую коалиционную власть», объективно же такая власть не могла быть иной, как контрреволюционной и антипролетарской властью белых генералов. Вся утопическая безжизненность и беспомощность плехановской позиции в этом вопросе сказалась особенно остро. Твердая коалиция есть прежде всего диктатура торгово-промышленного буржуа.

Потребность в «твердой власти» имелась несомненно, речь шла лишь о том, чья будет эта власть. Твердая власть появляется не по желанию чьему бы то ни было, она является результатом победы одного из борющихся классов. Безнадежно противоречиво было его суждение потому, что он как раз этой победы одной какой-либо стороны и не хотел. Требуя «твердой власти», он основу для ее твердости искал в коалиции, которая охватила бы от «торгово-промышленников» до представителей «революционной демократии».

Но для решения этой задачи ему нужно было не только доказывать выгоду подобной коалиции, но и показать, что все те, кого он прочит в правительство, не «заинтересованы в восстановлении старого режима». Он бесстрашно делал это. С совершенно серьезным видом он доказывал, что, невзирая на ряд ошибок, совершенных кадетами, не они, а те, кто «сеют анархию», являются контрреволюционерами.

«Контрреволюции нередко ищут в кармане П.Н. Милюкова. Там ее не найдут » [ПГР: 2, 37]

– уверенно писал он перед корниловскими днями. Корниловский бунт показал даже слепому контрреволюционные замыслы кадетской партии, но Плеханову и этого было мало, он выступил с защитительной статьей в пользу кадетов, – статьей, которая никакой чести ему, как политическому деятелю и его проницательности, не делает.

Заботы о победоносной войне до такой степени лишили его чувства и сознания конкретной действительности, что он в самый жестокий разгар классовой борьбы – во второй половине августа – говорил, обращаясь направо и налево:

«Если мы не придем к соглашению, то что будет? Будет ваша гибель ( обращаясь направо ). – Будет ваша гибель ( обращаясь налево ). Будет гибель всей страны» [ПГР: 2, 107].

Плеханов в роли мелодраматического глашатая сверхклассового мира и ангела-примирителя классов, – что могло быть более трагического и недостойного!

После корниловских дней Плеханов не питал более никаких иллюзий насчет дальнейшей судьбы всякой коалиции. Он с возрастающей настойчивостью твердил о приближающейся «победе Ленина».

« В настоящее время , – писал он 21 сентября, – Ленину остается сделать только несколько шагов , чтобы восторжествовать окончательно » [ПГР: 2, 177].

Через день он пишет в ответ «Дню»:

« День говорит, что победил дурак. Это неверно. Победил Ленин. А Ленин – вовсе не дурак. Он свое дело знает» [ПГР: 2, 178].

Еще через день он вновь возвращается к этой теме по поводу демократического совещания и пишет:

«Кто сказал А тот должен сказать Б. Раз произнесено А будет произнесено и Б. За это ручается объективная логика событий» [ПГР: 2, 185].

И так далее, вплоть до Октября.

Параллельно с тем в его статьях господствует сознание абсолютной беспомощности, которое охватило его. Если «победа Ленина» неминуема, то конец войне столь же неминуем. Он прекрасно сознавал это.

«Будь проклят, кто в настоящее время заговорит о мире»

– таков лейтмотив его последних статей: гневные, но бессильные проклятия потерявшего голову человека.

Все позиции Плеханова после 1914 года – это одна сплошная цепь жесточайших ошибок.

Раз приняв ошибочную позицию по отношению к войне, Плеханов последовательно пересмотрел до конца самого себя и все свое наследство. Это было совершенно неизбежно, поскольку Плеханов был всегда бесстрашно последовательным человеком.

— — —

Когда совершилась Октябрьская революция, Плеханов не был в числе тех, кто пошли организовывать поход против рабочего класса. Он не хотел сорок лет своей революционной деятельности опозорить на склоне лет пролитием крови того рабочего класса, которому он служил.

Но он далеко не был в числе тех, кто вместе с рабочим классом шли на баррикады за торжество рабочего дела. Он был в том лагере, где выступление рабочего класса считалось бунтом против «славной революции марта».

Тридцать лет до того, как Россия пережила свой великий переворот, никто иной, как сам Плеханов предсказал не только ее характер, но и последовательную смену форм ее проявления.

Кроме того, что она будет «рабочей революцией», она пройдет две фазы, которых не миновала ни одна буржуазная революция:

«В семнадцатом веке Англия пережила свои революционные бури. В этом веке в Англии совершились две революции: одна, которая привела, между прочим, к казни короля Карла I, а другая, закончившаяся „веселым пирком“ и восшествием на английский престол новой династии. Английская буржуазия совершенно различным образом относится к этим революциям: первая в ее глазах не заслуживает даже имени революции и называется просто „великим бунтом“, другая величается „славной революцией“ (Glorious Revolution). Тайну этого различного отношения к двум революциям разъяснял еще Огюстен Тьерри в своих статьях об английских революциях. В первой английской революции большую роль играл народ, во второй – он, можно сказать, почти совершенно не участвовал. Известно, что когда народ выступает на историческую арену и начинает, по мере сил и понимания, решать судьбы своей страны, – высшие классы (в данном случае буржуазия) чувствуют себя очень неловко. Народ всегда „груб“, а когда он проникается революционным духом, то он становится, кроме того, еще и непочтителен; ну, а высшие классы всегда стоят за тонкую деликатность и за почтительность, по крайней мере требуют ее от народа. Вот почему высшие классы и склонны всегда именовать „бунтами“ те революционные движения, которые ознаменовываются преобладающим участием в них народа» [П: IV, 56].

Французская история особенно богата «великими бунтами» и «славными революциями». Но во Франции дело происходило обыкновенно обратно тому, как это было в Англии XVII века. В Англии «великий бунт» предшествовал «славной революции». Во Франции дело начиналось обыкновенно со «славных революций», и только уже после них имели место «великие бунты». Так было в течение всего XIX столетия. В 1830 г. совершилась в Париже «славная революция», а в 1831 году в Лионе происходит довольно-таки «великий бунт» ткачей, напугавший всю буржуазию. В феврале 1848 года совершилась до такой степени «славная революция», что ее превозносил сам Ламартин почти столь же усердно, как превозносил самого себя.

Все шло не то, чтобы совсем уж хорошо, но хоть сносно до тех пор, пока в июне не начался новый «великий бунт», заставивший буржуазию кинуться в объятия военной диктатуры. Четвертого сентября 1870 года произошла самая «славная» из всех французских революций, а 18-го марта следующего года самый великий из всех французских бунтов.

Буржуа утверждают, что «великие бунты» всегда портили во Франции дело «славных революций». Но то утверждали почтенные буржуа.

И российская революция имела свою «славную революцию» и свой «великий бунт», причем не какой-нибудь буржуа, а сам Плеханов спустя около 30 лет объявил, что наш «великий бунт» не только испортил дело «славной революции», но прямо привел страну к гибели.

В этом совпадении величайшая трагедия революционера, из дальнозоркого вождя и теоретика превратившегося в близорукого политического обывателя.

Не теперь, а тридцать лет назад Плеханов был глубоко прав, когда писал:

«Совершаясь под его [современного научного социализма] знаменем, предстоящее революционное движение рабочих будет, собственно говоря, уже не „бунтом“, хотя бы и „великим“, а победоносной революцией , гораздо более славной , чем все „славные“ революции буржуазии» [П: IV, 67].

Кто скажет теперь, что Октябрьская революция – «бунт»?

— — —

25 октября Ленин прошел те «несколько шагов», которые его «отделяли от власти». После нескольких бессильных и нелепых попыток со стороны буржуазии организовать контрреволюцию пролетариат окончательно восторжествовал в обеих столицах, и волна рабоче-крестьянской революции покатилась по всей Руси.

Плеханов в это время почти совсем больной лежал в Царском Селе. В самом начале Октябрьской революции он в «Открытом письме к петроградским рабочим» прямо заявил, что «события эти» его «огорчают»; говоря это, он не обманывал себя иллюзиями: он прекрасно сознавал, как безнадежно дело противников революции, он видел тот огромный энтузиазм, который охватил пролетарские массы.

К его великой чести нужно отметить, что с самого же начала он не принадлежал к тому хору жалких филистеров, которые ждали со дня на день падения Советской власти. Но он считал дни побед рабочего класса – «днями позора», а это была последняя и самая большая его ошибка.

Круг ошибок Плеханова завершился, и тут же наступил фактически конец тому бурному сорокалетию, которое называется революционной деятельностью Плеханова.

Далее идут несколько месяцев мучительной борьбы с болезнью, закончившиеся его физической смертью.

Спустя несколько дней после октябрьского переворота в его квартиру с обыском пришли матросы и рабочие от Царскосельского Совета. Искали у него оружия.

Разумеется, в таком голом виде и при ретроспективном суждении, факт этот кажется исключительно диким. И тут же сердобольные аргументы от болезни. Но если оставить в стороне все подобные соображения, разве этот обыск не был неминуем?

Плеханов – идеолог самого последовательного социал-патриотизма, Плеханов – сторонник «войны до победы», Плеханов – самый бесстрашный сторонник коалиции с кадетами, – таким знали его те самые широкие матросские и рабочие массы, которые пришли к власти, они другого Плеханова не знали, или знали крайне смутно. Было совершенно логично и естественно видеть в нем одного из противников власти советов, одного из тех врагов, за которыми нужно следить в оба.

Повторяю, нет никакого основания обвинять тех, кто пришли к Плеханову с обыском.

И Плеханов винил не их. Он наряду с меньшевиками и эсэрами, по-видимому, готов был винить большевиков. Но и это без всяких веских оснований. Большевики вели борьбу, великую войну классов, а не университетский курс истории марксизма. В непосредственной борьбе, когда Плеханов был самым влиятельным представителем враждебных воззрений, большевики не могли «воздавать должное» его прошлому.

Советское правительство не могло относиться безучастно к досадному эксцессу. Спустя день после него – 5/XI – появился декрет Временного Рабоче-Крестьянского Правительства «об охране имущества и неприкосновенности личности гр. Плеханова».

Но даже при этом дальнейшее пребывание в Царском Селе было опасно. Он переехал в Петроград, в лечебницу Французского Красного Креста. В двадцатых числах января 1918 года он переехал, по настоянию врачей, в Финляндию (Териоки, санаторий Питкеярви). Вскоре же Финляндия была с помощью немцев занята белыми, и он был отрезан от России. Многознаменательная символика случайности. В двух шагах от Петрограда, совершенно оторванный от него, он умирал в полном одиночестве и идейном отчуждении с продолжающей все более развертываться революцией. Последние дни жизни Плеханова подробно описаны Р.М. Плехановой («Заря» № 5 – 6 за 1924 г.).

Что занимало его могучий ум в этом угнетающем одиночестве?

«Я… ясно видела, – рассказывает Розалия Марковна, – что какая-то сосредоточенность и задумчивость выражается на лице его, что он устремляет взор в пространство».

На вопросы Р.М. он давал «уклончивые» ответы. Тайну устремленного в пространство взора выдал он сам в полубредовых словах.

«Дней за шесть до кончины, – описывает Р.М., – после легкого обеда, он заснул, казалось, спокойно, но, открыв глаза, начал говорить что-то страстным шепотом; глаза у него горели гневно и… и вдруг, сделав энергичный жест рукой, он громко сказал: Пусть не признают моей деятельности , – я им задам ».

Признает ли его деятельность тот рабочий класс, под чьим знаменем сорок лет сражался он? Тревога его была тем законнее, что он видел, как пути его с рабочим классом под конец безнадежно разошлись. Раздумья были тем мучительнее, что он умирал в белой Финляндии, совершенно забытый в красной стране, охваченной рабочей революцией.

Как решила жизнь эти тревожные вопросы? Признал ли рабочий класс Плеханова? Признал, и признал тем легче, что история на протяжении каких-нибудь пяти-шести лет окончательно похерила все фальшивые хитросплетения социал-патриотизма и оппортунизма последних лет и оставила нам в наследство великого Плеханова – революционера, ортодокса и воинствующего материалиста; память этого Плеханова он глубоко чтит, ему он воздвигает великий памятник, изо дня в день трудясь и борясь за торжество коммунизма.

Великое было бы ему облегчение быть в этом уверенным. Но он, по-видимому, не был в этом твердо уверен.

С тяжкими мыслями, в трагическом одиночестве Плеханов умер 30 мая 1918 г. Тело его перевезли в Ленинград и, согласно завещанию, похоронили на Волковом кладбище, рядом с могилой В. Белинского.