Как раз в эту пору упорство Ленина особенно разъярило Плеханова. Оно и понятно. Он почувствовал ясно, что все его попытки «примирения» по существу сводились к пустым словесам, прикрывающим фракционные дела и деяния одной и отнюдь не лучшей части партии.
Мартов в выше цитированном письме говорит о том, что им приходится удерживать Плеханова от очень резких выступлений против Ленина. Это, по-видимому, верно. Весь расчет Плеханова был построен на том, что, изолируя самого непримиримого из всех твердых – Ленина, ему удастся довести дело объединения до конца. С этой целью он пишет вторую свою большую статью против Ленина: «Централизм или бонапартизм», подзаголовок которой еще более обострял статью в направлении твердокаменных. Однако, как ни был остр язык Плеханова, как ни были страстны его речи, статьи его не становились убедительными.
Возвращаясь все к тому же, не дающему покоя, вопросу о том, не прикрывает ли он ревизионистов, Плеханов рассуждает: мы против ревизионистов, ибо они против революционного социализма, но те, кого защищает Плеханов, они не из этого порядка люди.
«Интересы нашего дела, – т . е . того же ортодоксального марксизма , – требуют, чтобы мы не отталкивали от себя ни бывших экономистов, ни нынешнее наше „меньшинство“» [П: XIII, 84].
В самом деле. Разве Мартов, Аксельрод и др. не защищали нашу программу от ревизионистов? И разве мы не единодушны в вопросах тактики?
Расхождение по первому параграфу устава – дело второстепенное.
«Я и теперь продолжаю думать, что ленинская формулировка (§ 1 устава) была удачнее. Но ведь это – частность, на основании которой архи-нелепо было бы делить наших товарищей на козлищ и овец, на непримиримых и умеренных» [П: XIII, 85].
И если товарищи уральцы, которым адресована статья, напомнили ему «Красный съезд в красной стране» – где прямо проповедуется непримиримость по отношению к оппортунистам, так ведь то подлинные оппортунисты.
«По отношению к господину Бернштейну надо быть как можно более неуступчивым , а по отношению к товарищу Мартову надо быть уступчивым как можно более . Неужели все это не просто? Неужели все это не ясно? Неужели все это не понятно само собой?» [П: XIII, 86].
Далеко нет! Если Мартов и боролся против Бернштейна под сенью «Зари» и «Искры» по вопросам программы и если он не расходился с революционным крылом по части тактики, то ведь это еще не все! Плеханов забыл свои собственные речи на съезде Лиги, он забыл, что оппортунизм и анархизм могут проникнуть в организацию и по другому не менее широкому пути – организационному. Да и совсем не окончательно проверено, действительно ли «мы были едины» по вопросам тактики? Резолюция Старовера далеко не указывала на это единство и вещала в грядущем много сюрпризов.
Он жестоко обрушивается на уфимцев за идею, что ЦК имеет, не может не иметь права раскассирования организации. По существу не было ничего нового в этой идее, но Плеханов приходит в негодование и пишет: это право ЦК может использовать в целях подбора съезда.
«Съезд, составленный из креатур ЦК, дружно кричит ему: „ура!“, одобряет все его удачные и неудачные действия и рукоплещет всем его планам и начинаниям. Тогда у нас, действительно, не будет в партии ни большинства, ни меньшинства, потому что тогда у нас осуществится идеал персидского шаха» [П: XIII, 90].
Это, – утверждает Плеханов, – никак не централизм, это бонапартизм.
« Я – централист , но не бонапартист . Я стою за создание сильной централистической организации, но я не хочу, чтобы центр нашей партии съел всю партию, подобно тому, как тощие фараоновы коровы съели жирных. И по моему глубокому убеждению, никто из рассудительных социал-демократов не имеет никакого права быть уступчивым в этом вопросе, потому что этот вопрос касается самого существования нашей партии, как партии сознательного, растущего и развивающегося пролетариата» [П: XIII, 92].
Читатель, вероятно, не забыл ту его речь на съезде Лиги, где он защищал право ЦК включить в данную организацию того или иного члена партии, право на реорганизацию. Любой прекрасно знает, что и это право совершенно достаточно, чтобы поднять крик о бонапартизме, и ведь он сам удостоился лестного прозвища этого. Если централизм – то совершенно несомненное централизованое управление, если управление – то как оно мыслимо без права реорганизации? Ну, а ни один мудрый Соломон не сумеет сказать, как мыслимо существование такой централизованной партии, в которой от съезда до съезда не будет такой организации, которая могла бы представлять всю партию и от ее имени раскассировывать комитеты, ведущие антипартийную политику.
Все эти пустяки, выдуманные Плехановым, были использованы для того, чтобы прикрыть борьбу с централизмом за автономизм, которую на деле вели меньшевики. Для самого же Плеханова статья была одним из этапов борьбы за ЦК для меньшевиков. Закончил он статью обвинениями против ЦК.
«ЦК потому и не желает кооптировать в свою среду товарищей из „меньшинства“, что он опасается их противодействия нынешним его чудовищным и „смеха достойным“ претензиям. Он превосходно знает, что „меньшинство“ затем и хотело бы ввести в его среду своих представителей, чтобы попытаться остановить и образумить его, пока еще не поздно» [П: XIII, 93].
Статья о бонапартизме была понята, как статья, направленная против ЦК, и Плеханов в следующем же номере пишет письмо ЦК («Теперь молчание невозможно»!), Где он просит прямо и точно ответить – солидаризирует ли ЦК во всем с Лениным и его политикой. ЦК молчит и благодаря этому молчанию
« политика Ленина и мной и , насколько я знаю , всеми другими принималась за политику Центрального Комитета . Прервите же Ваше молчание. Скажите нам прямо и решительно: как понимаете Вы централизм, чтó думаете Вы о „бонапартизме“ или, – короче, – одобряете ли Вы политику Ленина?» [П: XIII, 109].
Вопрос был поставлен прямо и своевременно, ибо в рядах ЦК происходили постоянные колебания к концу весны по вопросу о том, не принять ли кооптацию?
После съезда, путем кооптации из большевиков число членов ЦК дошло до 9. Вскоре, однако, он провалился в своем большинстве, и остались лишь три члена его плюс Ленин и Ленгник за границей. Вопрос о примирении стал обсуждаться в ЦК уже более настойчиво.
Примиренцы особенно усилили свою агитацию, и колебания в рядах ЦК увеличились после того, как большевистская часть партии за границей подняла вопрос о созыве нового съезда. При таких условиях, да при исключительно бесплодной борьбе в Совете, когда в партии распря продолжает идти все с большей остротой, созыв нового съезда был необходим.
Попытки провести через Совет решение о созыве съезда потерпели поражение. При этом обнаружилось, что и в самом ЦК были разногласия о съезде. Когда выяснилось, что большинство ЦК против съезда, оба представителя в Совете подали в отставку. Конфликт был временно ликвидирован тем, что выбрали нового делегата т. Глебова с тов. Лениным представлять ЦК в Совете. Тов. Глебов, будучи противником съезда, потребовал отказа Ленина от агитации за съезд, угрожая уходом из ЦК. Ленин не согласился и письмом сделал ряд попыток разъяснить Глебову всю неосновательность его ультиматума. Наступило относительное равновесие, которое, конечно, не могло быть сколько-нибудь долгим.
Примиренческие тенденции сильно захватили членов ЦК, и они в составе 3 членов в июле приняли декларацию, признающую возможным соглашение с меньшинством. Ленин протестовал, но безрезультатно. Декларация признавала фракционное дробление «глубоко противным интересам пролетариата и достоинству партии», выражала убеждение в необходимости и возможности полного примирения враждующих сторон [Л1: 5, 583] и не скупилась насчет похвал по адресу ЦО. Это была полная капитуляция перед меньшевизмом.
В ответ на это было организовано Бюро комитетов большинства для агитации за созыв III съезда партии и для руководства организациями, стоящими на точке зрения большинства.
После этого должно было стать для Плеханова совершенно ясно, что Ленин совсем не намерен связать себя с оппортунистическим крылом партии и вопрос о единстве отходит на задний план. Еще несколько раз делается попытка привлечь Ленина в редакцию ЦО, но это – автоматическое продолжение попытки, ставшей уже лицемерием.