Плеханов надеялся изолировать Ленина завоеванием ЦК. Надежды оказались тщетными. И после такой крутой смены курса ЦК в партии не наступило успокоения.
Вскоре вслед за тем разразилась борьба, в которой Совету пришлось принять исключительно нелепую меру, лишив партийное издательство (Ленин, Бонч-Бруевич) права дать заголовок партии к своим изданиям, и далее инцидент с Амстердамским конгрессом показал, как бесплоден был маневр, как он мало дал пользы.
Да и местные комитеты не замедлили резко осудить действия и декларацию ЦК [Сами резолюции приведены частью в Л1: 5, прил.]. Что всего примечательнее, так это то, что Плеханов и после неудачи с ЦК не убедился в совершенной бесплодности его попытки, и мы хотим сделать предположение, проверка которого мыслима только, когда будет опубликована переписка его самого с ближайшими друзьями и фракционными единомышленниками той эпохи.
Нам кажется совершенно несомненным, что Плеханов так много добивался единства, боясь своего меньшевистского окружения, с которым он не мог никак окончательно слиться.
Только страстное желание создать некую организацию, способную освободить его от обязанности быть в одной из фракций – с обеими у него были разногласия, – закрывало ему глаза на давно уже выяснившуюся невозможность единения путем уступок либо сговоров. По существу, его положение прямо диктовало ему стать за созыв съезда, но это радикальное требование он усвоить не мог вследствие основной ошибки, допущенной с самого начала им.
До какой степени он отвлеченно мыслил, показывает его речь на собрании членов РСДРП 2 сентября 1904 года в Женеве.
Возражая на ссылку о воле большинства, которую, по мнению «твердых» он нарушил, – возражения те же, что мы выше цитировали, – он говорит об упреке в оппортунизме меньшевиков.
«Нужно, чтобы слова имели человеческий смысл. Какой же Мартов оппортунист? Какой оппортунист Аксельрод или Старовер? Когда Каутский услыхал, что их называют оппортунистами, то он расхохотался. Обвинение их в оппортунизме совершенно бессмысленно, а между тем этим обвинением прикрывалась братоубийственная борьба, благодаря которой падали наши политические акции и поднимались акции социалистов-революционеров и „Освобождения“. Эту вредную борьбу необходимо было прекратить, и на это я еще осенью прошлого года указал ЦК, и в том же направлении действовал я, пользуясь своим законным правом кооптации. Такова моя первая интрига» [П: XIII, 376],
– гордо завершает он столь сокрушительный аргумент. Действительно, Каутский и Р. Люксембург возражали большевикам и не одобряли их. Но, упоминая об этом, он только еще ярче показал, что по отношению к русскому движению он был так же далек, как Каутский. Какой, говорит он, оппортунист Старовер? Однако спустя восемь лет сам признался, что через все статьи почтенного Старовера красной нитью проходила черточка, заставившая его и даже Аксельрода протестовать. По его мнению, кто не пишет громовых статей против Маркса, тот не оппортунист. Но ведь Маркса можно и не критикуя исказить, и искажать в таких областях, где менее всего можно было ждать.
Говоря об обвинении «твердокаменных» против ЦК, он сказал:
«„Интрига“ ЦК состоит в том, что он будто бы принял некоторые незаконные меры к умиротворению нашей партии. В принципе я не отрицаю возможности для ЦК, – как и всякой другой коллегии или всякого отдельного лица, – принять незаконную меру: errare humanum est. Но разбирать и исправлять его ошибку надо законным порядком, а „твердокаменные“, – эти, по-видимому, неуклонные сторонники дисциплины, – поступают совсем незаконно, осыпая ЦК бранью и рекомендуя товарищам не повиноваться ему. Вот она дисциплина „твердокаменных“!» [П: XIII, 377]
Не правда ли, интересно? Когда меньшинство не подчинилось большинству и нарушило дисциплину, Плеханов их громил. Сам перешел на сторону нарушителей дисциплины, перетянул в тот лагерь ЦК и, когда большевики сражаются против нарушителей дисциплины, сам же кричит: «Караул! Нарушают дисциплину». Забыл в горячке фракционной борьбы, что по всем законам логики бить нарушителей дисциплины, значит бороться за дисциплину и обнаруживать отменную дисциплинированность.
Третьей своей крупной статьей против Ленина – «Рабочий класс и социал-демократическая интеллигенция» – он закончил фактически один круг, ни в коей мере не удачный и уж отнюдь не плодотворный период его борьбы за единство РСДРП.
Статья представляет собой блестящий очерк, посвященный вопросу, который формулирован в заголовке, но она не только не разбивает Ленина, а изумительно тонко и остроумно дополняет брошюру Ленина («Что делать?»), в которой в силу поставленных перед ней задач ряд теоретических положений слабо разработан.
Плеханов некстати забыл, что лишь год до того на II съезде партии сам возражал Мартынову, который как раз нападал на ту же главу этой брошюры Ленина, которую разбирал сам Плеханов в своем фельетоне. Он сам в оправдание Ленина говорил:
«Он (Акимов. – В . В .) утверждает, что весь наш проект пропитан духом столько раз цитированной здесь фразы Ленина. Но говорить так может только тот, кто не понял ни этой фразы Ленина, ни нашего проекта. В самом деле, какая мысль лежит в основе нашей программы? В ее основе лежит коренная мысль исторической теории Маркса, – та мысль, что развитие производительных сил определяет собой развитие производственных отношений, которые, в свою очередь, определяют собой все развитие общества. Причем тут фраза Ленина? Вообще тов. Акимов удивил меня своей речью. У Наполеона была страстишка разводить своих маршалов с их женами; иные маршалы уступали ему, хотя и любили своих жен. Тов. Акимов в этом отношении похож на Наполеона – он во что бы то ни стало хочет развести меня с Лениным. Но я проявлю больше характера, чем наполеоновские маршалы; я не стану разводиться с Лениным, и надеюсь, что и он не намерен разводиться со мной. ( Тов . Ленин , смеясь , качает отрицательно головой .) Перехожу, наконец, к тов. Мартынову. Он говорит: социализм вырабатывается всем пролетариатом, включая сюда и сознательную его часть, т.е., поясняет он, всех тех, которые перешли на его сторону. Если тов. Мартынов хочет сказать это, то я не вижу основания разводиться не только с Лениным, но и с ним. При такой формулировке пролетариат охватывает и знаменитую бациллу, – а тогда не о чем и спорить. Тогда остается только обратиться к тов. Акимову, чтобы он окончательно выяснил нам, в каком падеже следует говорить о пролетариате вообще и о бацилле в частности» [П: XII, 417 – 418].
Эпиграфом статьи стоит весьма мудрое, но не всегда справедливое изречение: «лучше поздно, чем никогда…» [П: XIII, 116]. Нельзя было более убедительно доказать всю неосновательность этой избитой мудрости. Очень нередки случаи, когда гораздо лучше никогда, чем поздно. Высказав свои совершенно серные по существу и дополняющие Ленина теоретические мысли тогда – принес бы еще одну пользу нашему движению, плюс ко всему остальному, а сказав поздно, он эти правильные мысли использовал для защиты экономистов новой формации, т.е. превратил их в мысли неправильные.
Но в своей защите новых экономистов он не смог идти так далеко, как он хотел того [Письма, 113]; как раз к этому времени разногласия его с меньшевиками достигли таких размеров, что совместная работа в одной редакции оказалась немыслимой.