д.

Пролетариат и мелкобуржуазная демократия

(крестьянство и интеллигенция)

Но если либеральная буржуазия занимала такое большое место в политических расчетах Плеханова, то крестьянство, наоборот, было им недооценено, во всяком случае из всех общественных классов, которыми рабочему классу надлежало руководить, и над которыми рабочий класс должен был быть гегемоном, крестьянство занимало в его расчетах незаслуженно малое место.

Объясняется это рядом причин. Во-первых, это было реакцией против непомерного увлечения крестьянством народников и либералов, во-вторых, – и это очень важно отметить, – крайне медленный процесс разложения сельской общины, с одной стороны, и оптимистические предположения о сроке русской революции – с другой, давали мало оснований надеяться, что крестьянство к моменту революции будет достаточно политически зрело, и затем западноевропейский пример, где крестьянство нередко выступало как реакционная сила, – все эти причины в совокупности мешали Плеханову с надлежащей объективностью оценивать роль крестьянства в предстоящей революции.

Однако было бы большой ошибкой на этом основании утверждать, что Коммунистическая Партия в огромном наследстве, которое она получила от Плеханова, не имела ничего по вопросу о крестьянстве.

И по вопросу о крестьянстве мы от Плеханова получили много чрезвычайно ценных мыслей и суждений, которые в последующем ходе революции вошли целиком в наше большевистское построение, послужили основой нашего большевистского учения. Во всяком случае теоретически Плеханов защищал тот ортодоксально-марксистский взгляд, который лег в основу учения Ленина о крестьянстве.

Уже с первых шагов марксизма в России враги его бросали ему упрек в том, будто он не придавал никакого значения крестьянству: метафизику, каковыми были и народники и либералы, очень не трудно было из утверждений Маркса сделать ряд выводов, нелепость которых для марксиста не подлежит сомнению. Так, например, из утверждения марксистов, что община разлагается, выбрасывая при этом из деревень пролетаризованную бедноту, служащую резервом для промышленности, постоянный резерв – из которого рекрутируется рабочий класс, – враги марксизма делали вывод, будто марксисты учат, что социалисты в среде крестьянства не встретят поддержки до момента, когда крестьянин не превратится в безземельного крестьянина.

Нелепость подобного «вывода» очевидна, ошибка заключается в том, что смешивается в одну кучу неизбежный процесс пролетаризации части крестьянства с сословно-классовыми интересами крестьянства, которые действуют параллельно с процессом экономической дифференциации крестьянства под влиянием возникновения и развития в стране капитализма; осознание своих сословно-классовых интересов хозяйственно-устойчивыми крестьянами-собственниками, противоречие их с существующими порядками и остатками феодализма, не явились непосредственно и прямо следствием процесса развала общины… Отвечая на подобные умозаключения, Плеханов справедливо отмечает:

«Мы думаем, что – в общем – русское крестьянство отнеслось бы с большой симпатией ко всякой мере, имеющей в виду так называемую „национализацию земли“. При возможности сколько-нибудь свободной агитации в его среде оно отнеслось бы с сочувствием и к социалистам, которые не замедлили бы, разумеется, внести требование такого рода мер в свою программу. Но мы не преувеличиваем сил наших социалистов и не игнорируем тех препятствий, того сопротивления среды, с которыми им неизбежно придется считаться в своей деятельности. Поэтому, и только поэтому , мы думаем, что им следует, на первое время, сосредоточить главное свое внимание на промышленных центрах. Современное сельское население, живущее при отсталых социальных условиях, не только менее промышленных рабочих способно к сознательной политической инициативе , но и менее их восприимчиво к движению, начатому нашей революционной интеллигенцией. Ему труднее усвоить социалистические учения, потому что условия его жизни слишком непохожи на условия, породившие эти учения. К тому же, крестьянство переживает теперь тяжелый, критический период. Прежние „старо-дедовские устои“ его хозяйства рушатся, „сама несчастная община дискредитируется в его глазах“…; новые же формы труда и жизни еще только складываются, и этот сознательный процесс обнаруживает наибольшую интенсивность именно в промышленных центрах. Как вода, размывая и разрушая одну часть почвы, образует в других местах новые осадки и отложения, так процесс русского социального развития образует новые общественные формации, разрушая вековые формы отношения крестьян к земле и друг к другу. Эти новые общественные формации носят в себе зародыши нового общественного движения, которое одно только и может положить конец эксплуатации трудящегося населения России» [П: II, 87].

Таким новым общественным движением является рабочее движение, которое не может остаться безучастным к судьбам движения крестьянства; социалистическая партия пролетариата, добившись политической свободы,

«должна будет начать систематическую пропаганду социализма в среде крестьянства» [П: II, 88].

И если обнаружится, что среди крестьянства имеются возможности сильного самостоятельного движения, то рабочая партия была бы безнадежно доктринерской, если не изменила бы в соответствии с этим распределение своих сил:

«Едва ли нужно прибавлять, что наши социалисты должны были бы изменить распределение своих сил в народе, если бы в среде крестьянства обнаружилось сильное самостоятельное движение» [П: II, 88].

Нам кажется совершенно несомненным, что вышеприведенная первая попытка дать систематизированный ответ на вопрос об отношении к крестьянству способна удовлетворить самого требовательного марксиста.

На самом деле, стоит только не упускать из виду экономическое состояние страны и классовые отношения 80-х годов, этот действительно критический период для русского крестьянства, чтобы совершенно оправдать, во-первых, чрезвычайно сдержанный характер ответа, а, во-вторых, особенно настойчивое перенесение центра тяжести всей деятельности в рабочую среду. Действительно, единственный класс, который мог особенно быстро прийти к политической зрелости, был рабочий класс, в то время как крестьянство в эту эпоху представляло собой еще совершенно не определившуюся, не дифференцированную, очень косную массу, которая не изжила даже своего сословного лица. Строить свои революционные расчеты на нем было бы чрезмерной близорукостью, ближайшую задачу революции может выполнить лишь рабочий класс, гегемон грядущей революции – ему максимум внимания и труда должны посвятить истинные революционеры.

Повторяю, самый требовательный марксист наших дней не может обвинить Плеханова ни в чем.

«Наши разногласия» лишь подвели подробный экономический фундамент под вышеприведенное утверждение.

Когда хотят подчеркнуть недостаточную последовательность Плеханова в 80-х годах, обычно указывают на его отношение к общине и роль ее в грядущей социалистической революции.

«Всем известно, что современная сельская община должна уступить место коммунизму, или окончательно разложиться. В то же время экономическая организация общины не имеет тех пружин, которые толкали бы ее на путь коммунистического развития. Облегчая переход нашего крестьянства к коммунизму, община не может, однако, сообщить ему необходимой для такого перехода инициативы . Напротив, развитие товарного производства все более и более подрывает старый общинный принцип. И нет у нашей народнической интеллигенции возможности одним решительным движением устранить это коренное противоречие. На ее глазах некоторая часть сельских общин падает, разрушается, становится „бичом и тормозом“ беднейшей части общинников. Как ни печально для нее это явление, но она решительно не в силах помочь ему в настоящее время. Между „народом“ и народолюбцами нет решительно никакой связи. Разлагающаяся община остается сама по себе, ее интеллигентные печальники – сами по себе, и ни та, ни другие не в состоянии положить конец этому печальному положению дел. Как же выйти из этого противоречия? Неужели нашей интеллигенции приходится махнуть рукой на всякую попытку практической деятельности и утешаться „утопиями“ во вкусе Г. Успенского? Ничуть не бывало. Наши народники могут спасти, по крайней мере, некоторую часть сельских общин, если только они пожелают апеллировать к диалектике нашего общественного развития. Но и такая апелляция возможна только при посредстве рабочей социалистической партии» [П: II, 347].

Спора быть не может о том, что община разлагается, и при своем распадении она выделяет силу (особенно в промышленных губерниях), которой революционеры не могут пренебречь. Сила эта пролетариат.

«Через них и с их помощью социалистическая пропаганда проникнет, наконец, во все закоулки деревенской России. Кроме того, своевременно сплоченные и организованные в одну рабочую партию, они могут послужить главным оплотом социалистической агитации в пользу экономических реформ, предохраняющих общину от повсеместного разложения. А когда придет час окончательной победы рабочей партии над высшими сословиями, то опять-таки она, и только она, возьмет на себя инициативу социалистической организации национального производства. Под ее влиянием – а при случае и давлением – сохранившиеся сельские общины, действительно, начнут переходить в высшую коммунистическую форму. Тогда выгоды, представляемые общинным землевладением, станут действительными , а не только возможными , и народнические мечты о самобытном развитии нашего крестьянства осуществятся по отношению, по крайней мере, к некоторой ее части. Таким образом силы , освобождающиеся при разложении общины в некоторых местностях России , могут предохранить ее от полного разложения в других местностях . Нужно только уметь правильно и своевременно утилизировать и направить эти силы, т.е. как можно скорее организовать их в социал-демократическую партию» [П: II, 348].

Несомненно, все это – компромисс, который трудно мирился с тем блестящим анализом экономических тенденций, господствовавших в России, которую дал он сам в той же самой своей книге «Наши разногласия».

Противоречия не скрыть и тем, что Плеханов значительно ослабляет силу своего утверждения оговорками и ограничениями.

Откуда эта невязка? Некоторые историки утверждают, что, на самом деле, Плеханов в эту пору еще не изжил остатков своего былого народничества.

Это не верно. Если бы это было так, тогда противоречивые и непоследовательные суждения заметны были бы на всем протяжении обоих его блестящих трудов. Однако ни один историк этого не утверждал и утверждать не в силах будет. Всему его строгому марксистскому построению противоречат лишь его два утверждения: об общине и о терроре.

Не ясно ли из этого, что правы не историки, а сам Плеханов, который дает, на наш взгляд, более правдоподобное объяснение обсуждаемому факту?

Нельзя было не считаться с установившимися предрассудками революционной интеллигенции, нельзя было не уступать в пунктах, где такая уступка не могла искривить общую линию ортодоксального марксизма. И Плеханов уступил в двух пунктах наиболее одиозных, но и наибезвредных для принципов, защищаемых им.

Разумеется, ожидаемого эффекта уступка не дала, но это произошло не по вине Плеханова^[40]. Уже к концу 80-х годов была изжита всякая иллюзия на счет того, что можно привлечь в лагерь революционного марксизма народническую интеллигенцию путем уступок. Правда, оптимистическая компромиссная формула «Наших разногласий» еще сохранена в программе 1888 года. Перечисляя требования, выдвигаемые социал-демократией, Плеханов резюмирует:

«Эти требования настолько же благоприятны интересам крестьянства, как и интересам промышленных рабочих; поэтому, добиваясь их осуществления, рабочая партия проложит себе широкий путь для сближения с земледельческим населением. Выброшенный из деревни в качестве обедневшего члена общины, пролетарий вернется в нее социал-демократическим агитатором. Его появление в этой роли изменит безнадежную теперь судьбу общины. Ее разложение неотвратимо лишь до тех пор, пока само это разложение не создаст новой народной силы, могущей положить конец царству капитализма. Такой силой явится рабочая партия и увлеченная ею беднейшая часть крестьянства» [П: II, 404].

Но уже в разговоре с конституционалистом он говорит либералу:

«Возражая против нас, все вы ссылаетесь на русского мужика; мужик является в вашем представлении несокрушимой плотиной, о которую должны разбиться все волны западноевропейского рабочего движения. Допустим на минуту, что вы правы, что эта плотина действительно так прочна, как вы воображаете. Тогда наше дело становится безнадежным, но вместе с этим, и притом гораздо в большей степени, обнаруживается безнадежность и вашего дела. Если русский крестьянин не способен увлечься социал-демократической программой, то еще меньше способен он проникнуться сознанием прелестей политической свободы. Всегда и везде, как только начиналось образование больших государств, земледельческие общины с их патриархальным бытом служили самой прочной основой деспотизма. Только с разложением этого патриархального быта и с развитием городского населения являлись силы, способные положить предел неограниченной власти монарха. Россия не составляет исключения из этого общего правила» [П: III, 21].

Однако только с голода можно считать более или менее выяснившимся его взгляд на крестьянство. Голод имел много последствий и обнаружил очень много такого, что творилось в глубине народной жизни.

В числе многих подобных скрытых процессов в годы голода ясно стало видно классовое расслоение, которое прошло по деревне и продолжало протекать с возрастающей интенсивностью. При политических расчетах и планах в дальнейшем нельзя было упускать из виду этот факт.

Как повлияло это обстоятельство на построение Плеханова?

В письмах о голоде он пишет:

«Крестьяне… Но тут я должен заметить, что крестьянство не класс , а сословие . В этом сословии есть теперь и богачи („тысячники“), и бедняки (деревенская „голь“, „кочевые народы“), и эксплуататоры, и их жертвы, – словом, люди, принадлежащие к различным общественным классам . Разумеется, сельская буржуазия не станет сочувствовать социал-демократам, но сельский пролетариат всегда был и будет естественным союзником городского. Точно так же и бедные крестьяне (а таких большинство) непременно пойдут за социал-демократами, если только те не пожелают оттолкнуть их, что, конечно, невозможно» [П: III, 410].

Как он практически представляет работу социал-демократии в крестьянской среде, показывают следующие очень интересные строки. Предполагая, что Земский Собор уже собран, и что буржуазия вынуждена решать аграрную проблему, он пишет:

«Положим, что поднимается речь об уменьшении выкупных платежей. Что делают социал-демократы? Непримиримые и неутомимые революционеры, они ведут беспрерывную агитацию; они громят одних, будят других; они обличают скаредность буржуазии; они „идут в народ“ и убеждают крестьян, что их обманывают, их грабят буржуазные депутаты, не решающиеся совсем отменить выкупные платежи. А к чему приведет такая агитация? Крестьянин скажет, что социал-демократы совершенно правы, и если он уже раньше не голосовал за их кандидата, он подаст за него голос в следующий раз. Впрочем, может случиться, что он и не станет дожидаться следующих выборов; может случиться, что народ, как говорили во время Великой Революции, очистит Земский Собор новым революционным взмахом своей руки. Но и в таком случае он будет действовать под руководством социал-демократов. – Или представим себе, что Собор рассуждает о подоходном налоге. Представители буржуазии видят, что необходимо облегчить давящее крестьянина податное бремя; социал-демократы опять бьют тревогу. Они требуют прогрессивного налога, от которого совершенно была бы избавлена небогатая часть населения. Что возразит бедный крестьянин против их требований? Помилуйте, какие тут возражения? Он скажет, что они совершенно разумны, и он перейдет на сторону социал-демократов, если не сделал этого раньше. Положим, наконец, что на Соборе заговорили об увеличении крестьянских наделов. Буржуазные представители надеются все уладить незначительными прирезками. Но социал-демократы и тут не оставляют их в покое. Они добиваются полной экспроприации крупных землевладельцев и обращения земли в национальную собственность . Неужели крестьяне хоть одним словом осудят их поведение?» [П: III, 410 – 411].

Полную отмену выкупных операций, снятие налогов с маломощных крестьян, полная экспроприация крупных землевладельцев и превращение земли в собственность народа – действительно, это программа, которой крестьянская беднота не может не увлечься. Классовая точка зрения в крестьянском вопросе – одна из самых верных гарантий от ошибок при решении очень запутанной аграрной проблемы. Известно, что величайшей заслугой нашей партии является то, что она взяла на себя руководство в решении крестьянского вопроса. Беспристрастный читатель должен будет согласиться, что в общем, не конкретизированном виде это Плеханов предвидел в начале 90-х годов. «Под руководством коммунистов (у Плеханова социал-демократов, но это однозначаще) очистить Земский Собор» – это очень живо напоминает начало нашей революции.

В тех же письмах Плеханов разъясняет лозунг, который он дал во «Всероссийском разорении», о восстановлении крестьянского хозяйства. Лозунг этот смутил многих из «молодых» последователей Плеханова: «восстановить крестьянское хозяйство? не значит ли это мешать развитию капитализма?» – размышляли они. Нет, отвечает Плеханов.

«Что понимаем мы под восстановлением вконец расстроенного крестьянского хозяйства? Восстановить крестьянское хозяйство значит, как я уже говорил выше, дать русскому земледельцу возможность сеять хлеб , а не голод » [П: III, 418 – 419].

Но на какой основе произойдет это восстановление? Трудно предсказать, – быть может, появление новой аграрной буржуазии облегчит это, а, может быть, и другое.

«В разгаре революционного движения у крестьян может явиться желание придать делу другой оборот: обеспечить себе настоящую, а не на бумаге только фигурирующую поземельную собственность. И мы непременно будем поддерживать крестьян в таком их намерении. Мы постараемся повести их дальше, вплоть до экспроприации крупных землевладельцев. А что из этого выйдет? Выйдет могучее революционное движение, отстраниться от которого значило бы изменить принципам социализма. Ну, а если крестьяне, отняв земли у крупных землевладельцев, переделят их между общинами? „И в том не вижу я беды“» [П: III, 419].

Действительно, в том мало беды; если в процессе буржуазной революции крестьяне приступят к фактическому переделу земли между общинами, какая же тут беда? Он задержит развитие капитализма в сельском хозяйстве? Нисколько! Это будет только способствовать росту революционного движения в деревне. Аналогия напрашивается сама: в октябрьские дни, когда мы объявили эсэровский закон о земле, нас ругали меньшевики. Разве трудно догадаться, что Ленин в октябре рассуждал как раз по формуле Плеханова?

«А что из этого выйдет? Выйдет могучее революционное движение» [П: III, 419].

И вышло! Но это утверждение противоречит формуле «Наших разногласий», – заметит читатель. Противоречит лишь формально, но не по существу, и это формальное противоречие проистекает из тех уступок, о которых я говорил выше. Если отбросить то, что явилось уступкой революционной интеллигенции, то суждение получится, нисколько не противоречащее тому, что было изложено.

«По вопросу об общине русские социалисты-утописты рассуждали так: община хорошее дело; ее надо поддержать; следовательно , мы ее поддержим. Могли быть и другие утописты, которые сказали бы: община тормозит наше общественное развитие; ее надо устранить; следовательно , мы устраним общину. Социал-демократы раз навсегда распростились с утопиями; они сказали себе и другим: ход общественного развития определяется не симпатиями той или другой группы людей к тому или другому общественному учреждению, а соотношением общественных сил, от которого, в последнем счете, зависит самая прочность вышеуказанных симпатий. Не от нас зависит изменить ход экономической истории России. Но мы можем понять его и, сильные своим пониманием, явиться сознательными революционными деятелями. Народники плачут о том, что община разлагается. Они не видят того, что разложение общины создает новую общественную революционную силу, которая приведет нас к политической свободе и к социализму. Сила эта – пролетариат, с которым мы должны, прежде всего, сблизиться. Вот и все» [П: III, 419].

Этим разъяснением, заметим попутно, разбивается последнее сомнение насчет подлинных причин, вызвавших то место в «Наших разногласиях», которое я выше привел. Историки не могут не признать своей ошибки.

То, что так ясно отобразил голод, внесло много ясности и в построение Плеханова. Пока интеллигенция спорила о русском социализме, о самобытной России, об исконных началах народной жизни, в глубине России совершался медленно процесс, который основательно изменил экономическое лицо страны, отстранил тот хозяйственный строй, который породил идеологию самобытности, выдвинув вместо него совершенно иной. Этот процесс естественно оказал очень большое влияние на тактику социал-демократии по вопросу об отношении к крестьянству.

Всего года два спустя после голода Плеханов писал польским товарищам:

«Пока мы „углублялись в историческое сознание русского народа“, окончательно исчезла та экономическая почва, на которой оно выросло. Дело тут не в том, что народ беднел все более и более, как ни важно само по себе это явление. Дело в том, что количественные изменения в положении земледельца, беспрерывно накопляясь, привели к глубокому качественному его изменению. Теперь русский земледелец совсем не тот идеализованный крестьянин, с которым собирались иметь дело революционеры-народники 70-х годов. Совершенно выбитый из своего старого, веками завещанного крестьянского обихода, он поневоле приходит в движение и поневоле начинает расшатывать здание абсолютизма, прочно покоившееся на его широкой спине в течение целых столетий. Вот почему было бы величайшей нелепостью, невероятнейшим позорнейшим доктринерством думать, что русские социал-демократы не должны воздействовать на крестьянство . Совершенно наоборот. Мы обязаны воздействовать на крестьянство, мы обязаны употребить все усилия, чтобы внести в его среду революционное сознание, заботясь только о том, чтобы крестьянство перестало воздействовать на нас , т.е. чтобы воспоминание об его „историческом сознании“ не поддерживало „интеллигентской“ склонности к утопиям. В этом смысле мы и говорим, что, воздействуя на крестьянство, интеллигенция должна твердо держаться точки зрения пролетариата . А кому ясен этот смысл наших слов, тот понимает, что „ много “ или „ мало “ у нас „ рабочих “, но правильная оценка современных наших общественных отношений может быть дана только современным научным социализмом, и что дело не в числе рабочих, существующих в данное время, а в общем направлении нашего экономического развития» [П: IX, 27 – 28].

Так медленно, шаг за шагом, накапливались элементы будущей тактики большевизма. Я нарочно привел большие отрывки, чтобы убедить читателя, что установившийся взгляд, будто Плеханов просто обходил молчанием проблему отношения пролетариата к крестьянству, не верен и нуждается в коренном пересмотре.

Из этого однако делать вывод, будто между Плехановым и Лениным не было разногласий – было бы крайне поспешно и неверно. Первые разногласия между ними возникли как раз по этому крайне важному вопросу.

Когда организация «Искра» в начале столетия приступила к выработке программы партии, пункты, где формулировались отношения пролетариата к мелкому производителю, как раз и вызвали более всего споров и борьбы между Лениным и Плехановым. Но эта борьба протекала внутри организации, для внешнего же мира вся «Искра» выступала как единая организация, и в ее борьбе Плеханову и в этом вопросе принадлежит отнюдь не последнее место.

В эпоху «Искры» нужно было бы лишь с возможно большей энергией проводить в жизнь программу, экспериментально наметившуюся к концу XIX века, ее конкретизировать. Несколько примеров будет достаточно, надеюсь, чтобы доказать, что «Искра» это и делала, пользуясь всеми удобными случаями и фактами.

Вразумляя экономистов, сколь необходима политика, и рассказывая им, как следует вести политическую агитацию, Плеханов указывает в числе других мер также и усиленное распространение летучек и воззваний.

«Замечу кстати, что в листках и воззваниях нам следует обращаться при этом не только к рабочим, но также и к крестьянам , которых этот процесс касается всего ближе. Я уже сказал, что многие промышленные рабочие имеют в деревне отцов и братьев. Но ведь кроме промышленных рабочих есть еще и сельскохозяйственные . Такими являются те из крестьян, которые по незначительности своего земельного надела живут продажей своей рабочей силы . Эти крестьяне – те же пролетарии, и горе нам, если мы позабудем об этом. Правда, промышленные рабочие восприимчивее сельскохозяйственных, и потому первые наши усилия естественно направляются на промышленные центры. Но чем большим успехом увенчаются эти наши усилия, т.е. чем более возрастет наше влияние на промышленных рабочих, тем возможнее и необходимее станет для нас революционное воздействие на деревню . Зная это, мы уже теперь должны прокладывать себе дорогу в нее всякий раз, когда к этому представляется удобный повод. А между такими поводами едва ли не первое место принадлежит хроническим голодовкам и сопровождающим их стеснительным распоряжениям нашего попечительного начальства» [П: XII, 95 – 96].

Проект программы

«в целях же устранения остатков крепостного порядка, тяжелым гнетом лежащих на крестьянах, и в интересах свободного развития классовой борьбы в деревне» [П: XII, 528]

предлагает, как известно: 1) отмену выкупных и оброчных платежей, 2) отмену законов, стесняющих крестьянам распоряжение землей, 3) возвращение выкупных сумм, 4) возвращение отрезков и 5) объявление недействительными кабальных сделок.

Я перечислил это не с тем, чтобы заняться генезисом приведенных требований, меня здесь не занимает история аграрной программы, – я это привел для того, чтобы был ясен тот отрывок из его комментария к программе, который разъясняет требования аграрной части программы. Указывая на то место, которое занимает мелкий производитель в обществе, на консервативный характер его стремлений, Плеханов пишет:

«В качестве партии, более всех других заинтересованной в торжестве демократических принципов политического устройства, социал-демократия, с своей стороны, выставляет ряд требований, осуществление которых значительно облегчило бы положение мелкого крестьянства, – как и всей вообще трудящейся массы, – ни мало не задерживая при этом быстрого хода современного экономического развития. Эти требования и теперь местами обеспечивают нашей партии сочувствие и поддержку некоторой части крестьянства. Но этим сочувствием они в большинстве случаев дарят ее именно, как партию демократическую , а не как социальную демократию, не как партию социальной революции . Чтобы научиться ценить ее, как социально-революционную партию , они должны предварительно убедиться в том, что социальная революция представляет для них, как и для рабочего класса, единственный действительный выход из нынешнего тяжелого положения. Но убедиться в этом именно и значит – перейти на точку зрения пролетариата . Распространять это убеждение между всеми вообще мелкими производителями (и мелкими лавочниками) составляет бесспорную обязанность международной социал-демократии. На эту бесспорную обязанность указывает и наш проект, когда говорит, что социальная демократия, организуя пролетариат, руководя всеми проявлениями его борьбы и выясняя ему историческое значение и необходимость социальной революции, „вместе с тем обнаруживает перед всей остальной трудящейся массой безнадежность ее положения в капиталистическом обществе и необходимость социальной революции в интересах ее собственного освобождения от ига капитала“» [П: XII, 232 – 233].

Приведенным местом его «Комментарий» к программе остались крайне недовольны как эсэры, так и критики из лагеря оппортунизма в лице пэпээсовцев. Они нападали на Плеханова за его «догматически-отвлеченную» постановку вопроса и противопоставляли этой части его «Комментарий» статью В.И. Ленина, помещенную в этом же номере «Зари». Противопоставление – смешное. Разногласия между Лениным и Плехановым по вопросу об отрезках были не малые. Судя по переписке Мартова и Аксельрода эти разногласия приняли очень острые формы в связи именно с этой статьей В.И. Ленина, но они были совершенно не в той плоскости, где усмотрели их публицисты PPS. Последние давали предпочтение Ленину за его реализм перед Плехановым, который им казался «окостеневшим догматиком». Но как раз менее всего в вопросе об отношении к крестьянству Ленин думал нарушить тот общий принцип, который защищал Плеханов. Борьба шла по совершенно иной линии, о чем мы будем иметь случай говорить.

Во время обсуждения съездом программы много упреков было адресовано Плеханову и искровцам за недостаточную последовательность и решительность программы в аграрной части. Возражая им, Плеханов говорит:

«Тов. Мартынов говорит, что отрезки не везде имеют одинаковое значение, так как местами помещики налегали особенно на выкупные платежи. Но здесь мы подкованы на обе ноги, потому что мы требуем возвращения и отрезков, и выкупных платежей. Поскольку же кабальные отношения вытекают из современного положения вещей, способ борьбы с ними указывается другой частью программы. Нам говорят, наконец, что наши требования мизерны. Это напоминает возражения, делаемые нам анархистами, которые говорят нам, что слишком мизерны требования, подобные, например, требованию сократить рабочий день. По их мнению, надо начать с социализации средств производства. Но это, конечно, только смешно. Когда нас упрекают в том, что мы будто бы против обращения земли в общественную собственность, то забывают, что наша конечная цель именно и заключается в передаче всех средств производства в общественную собственность, но на пути к этой конечной цели мы добиваемся ряда частных реформ. Требование возвращения отрезков принадлежит к числу частных требований. Но оно имеет одну особенность. Оно имеет целью модернизацию нашего общества. Только такие требования и заключает в себе наша аграрная программа. Когда речь идет о новейшем буржуазном обществе, мы стоим на точке зрения Каутского и не считаем нужным вырабатывать особую аграрную программу. Мы далеки от оппортунизма à la David» [П: XII, 420 – 421].

Возражая Махову, он говорит:

«По мнению тов. Махова, возвращение выкупных платежей не только нежелательная, но и демагогическая мера. Чтобы успокоить его, напомню ему требование, выставленное в 1848 году Марксом в „Neue Rheinische Zeitung“ – требование о возвращении силезских миллиардов. Таким образом в ответ на упрек в оппортунизме скажу только, что этот упрек относится и к Марксу. Но и в самой аргументации Махова нет и намека, что эта мера – демагогическая. Пусть даже крестьяне разделят между собой полученные деньги. Я не вижу ничего худого в том, что сотни миллионов пойдут на улучшение крестьянского хозяйства. Такое улучшение, конечно, только увеличит дифференциацию между крестьянами, но не мы будем этого бояться. Что касается Либера, то должен сказать, что вторая часть его речи не похожа на первую. Сначала он говорил нам об общих требованиях по отношению к крестьянам, а затем уже упрекал в отсутствии требований по отношению к сельскохозяйственному пролетариату, т.е. требовал конкретизации. Мы, конечно, не думаем, что в нашей программе нет пробелов, но тов. Либер этих пробелов не указал. Перехожу к вопросу о знаменитом черном переделе. Нам говорят: выставляя требование о возвращении отрезков, вы должны помнить, что крестьяне пойдут дальше этого требования. Нас это нисколько не пугает. В самом деле: выясним себе значение черного передела. Интересно мнение Энгельгардта по этому поводу: „В деревне, – говорит он, – черный передел энергичнее всего пропагандируется именно богатыми кулаками, которые надеются, что отобранная у помещиков земля будет делиться „по деньгам“, т.е. перейдет к богачам“. И действительно такое движение в пользу передела было бы движением в пользу буржуазии. Мы, конечно, не обязаны активно выставлять программу для буржуазии, но если в борьбе против остатков крепостных отношений крестьянство пошло по этому пути, то не мы стали бы задерживать это прогрессивное движение. Наша роль состояла бы только в том, что, в отличие от наших противников, социалистов-революционеров, которые видят в нем начало социализации, мы направили бы все силы, чтобы не оставить у пролетариата никаких иллюзий насчет результатов этого движения, разоблачить буржуазный характер его. Признавая возможность такого движения, мы должны себе сказать, что не мы, революционные социал-демократы, остановим этот процесс, крикнув ему, как некогда крикнул Архимед римским воинам: „Остановись! Ты испортишь нашу схему“» [П: XII, 421 – 422].

Такова общая позиция Плеханова в вопросе об отношении пролетариата к крестьянскому движению. В «Искре» уже с самого начала аграрно-крестьянский вопрос лучше всего и всего пристальнее изучал В.И. Ленин. И когда крестьянские волнения стали во всей России играть роль революционируюшего фактора, Ленин выступал в роли руководящего и направляющего политику партии в этом вопросе.

Более того, аграрная часть программы формулирована под исключительным влиянием Ленина, так что историк нашей партии заслугу решения аграрной политики социал-демократии в огромной степени отнесет за счет В.И. Ленина, особенно если иметь в виду ту огромную работу, которую он впоследствии проделал в этой области. Однако из вышеприведенного совершенно ясно, что Ленин унаследовал от Плеханова основные элементы своей грядущей аграрной политики. Это ни в коей мере не умаляет значения проделанной В.И. Лениным работы. Наоборот, устанавливая генезис определенных идей Ленина, мы лишь еще сильнее и отчетливее выявим то, что подлинно принадлежит ему.

— — —

На вопросе об отношении пролетариата к мелкобуржуазной интеллигенции, как его понимает Плеханов, остановлюсь лишь вскользь. В дальнейшем история показала, что самостоятельного значения она не имела, внушительной силы, как единая группа, она не составляла, – в силу своего промежуточного классового положения она в разные этапы борьбы переходила то в одну, то в другую сторону, не усиливая, впрочем, ни ту, ни другую сторону настолько, чтобы приобрести значение самостоятельной общественной силы.

Это не трудно было предвидеть марксисту, и Плеханов, еще задолго до того, как практически интеллигенция показала себя половинчатой и нерешительной, предвидел грядущую судьбу этой мелкобуржуазной группы.

В эпоху народничества взгляд на интеллигенцию был чрезвычайно оптимистичен. Тогда

«интеллигенция играла в наших революционных расчетах роль благодетельного провидения русского народа, провидения, от воли которого зависит повернуть историческое колесо в ту или иную сторону. Как бы кто из революционеров ни объяснял современное порабощение русского народа – недостатком ли в нем понимания , отсутствием ли сплоченности и революционной энергии , или, наконец, полной неспособностью его к политической инициативе , – каждый думал, однако, что вмешательство интеллигенции устранит указываемую им причину народного порабощения» [П: II, 132].

Интеллигенции было отведено так много места в расчетах всех революционных фракций 70-х годов. Но это нисколько не означало, что революционерам той эпохи – в большинстве своем из интеллигенции – было ясно подлинное классовое лицо интеллигенции.

Наоборот, именно потому они так чрезмерно переоценивали роль ее, что, во-первых, были идеалистами и, во-вторых, не знали классовую природу интеллигенции; не знали и не могли поэтому объяснить свое бессилие, причину безрезультатности своей борьбы.

«Русская „интеллигенция“ сама есть плод, хотя, правда, совершенно нечаянный, петровского переворота, т.е. начавшегося с тех пор обучения молодежи в „школах и академиях“. Устроенные более или менее по-европейски, школы эти прививали обучавшемуся в них юношеству многие европейские понятия, которым на каждом шагу противоречили русские порядки и прежде всего практика самодержавия. Понятно, поэтому, что часть русских образованных людей, не удовлетворяясь величественной перспективой табели о рангах, становится в оппозиционное отношение к правительству. Так образовался у нас слой, обыкновенно называемый интеллигенцией. Пока этот слой существовал на социальной основе, восходившей чуть ли не к одиннадцатому столетию, до тех пор он мог „бунтовать“ и увлекаться какими ему угодно утопиями, но не мог ровно ничего изменить в окружающей его действительности. В общем ходе русской жизни этот слой был слоем „лишних людей“, он весь представлял собой какую-то „ умную ненужность “, как выразился Герцен о некоторых из принадлежащих к нему разновидностей. С разрушением старой экономической основы русских общественных отношений, с появлением у нас рабочего класса, дело изменяется. Идя в рабочую среду, неся науку к работникам, пробуждая классовое сознание пролетариев, наши революционеры из „интеллигенции“ могут стать могучим фактором общественного развития, – они, которые нередко в полном отчаянии опускали руки, напрасно меняя программу за программой, как безнадежный больной напрасно бросается от одного медицинского снадобья к другому. Именно в среде пролетариата русские революционеры найдут себе ту „ народную “ поддержку, которой у них не было до последнего времени» [П: III, 78 – 79].

Что может сделать интеллигенцию могучим фактором?

«Русская интеллигенция никогда не имела ни экономической, ни материальной силы. Она всегда была бедна и малочисленна, но у нее было свое могучее оружие, которое мы назовем оружием идеи . Бедная и малочисленная наша интеллигенция, как главная представительница умственного труда, являлась весьма значительной общественной силой, пока ее идеи хоть немного соответствовали общественному состоянию России. Но если в идеях заключался источник ее силы, то те же идеи могли явиться и причиной ее слабости» [П: III, 247]. «Материальной и экономической силы у нее, как мы уже сказали, не было никогда, а в настоящее время она утратила и силу идеи . Вот почему она играет теперь самую жалкую роль, умея лишь взывать к состраданию русского самодержца. Это состояние интеллигенции отражается и в литературе. Упадок современной русской литературы означает прежде всего идейную беспомощность современной интеллигенции» [П: III, 247 – 248].

Такое плачевное состояние русской интеллигенции является результатом того, что интеллигенция не шла далее мелкобуржуазного социализма, а его идеи не развивались далее общих положений о благе народа.

Такая неопределенность идеологии была обусловлена классовым или скорее межклассовым положением интеллигенции:

«Интеллигенция нигде и никогда не составляла общественного класса , это противоречит самому понятию о таком классе. Интеллигенция могла бы, в крайнем случае, составить лишь касту , в качестве ученого сословия» [П: IV, 269].

Ее беда в том именно и заключается, что она сама склонна считать себя за особый общественный класс.

«Наша так называемая интеллигенция и без того уже слишком склонна считать себя „ самостоятельной общественной силой “, которой нужно только придумать хорошенькую программку или, – как выражается „Свобода“, – „комплекс принципов“, чтобы переделать по-своему все общественные соотношения. Но именно потому наша „интеллигенция“ и не приобрела до сих пор всего возможного для нее влияния на общественную жизнь. Пора уже перестать играть словами. То, что в известных кругах называется у нас интеллигенцией, составляет лишь небольшой общественный слой (слой неслужащих образованных „разночинцев“), который не может иметь самостоятельного созидающего исторического значения. Ввиду особенностей его положения, этому слою всего естественнее было бы примкнуть к рабочему классу (это класс в настоящем смысле этого слова), в среде которого нашего образованного разночинца ожидает в высшей степени плодотворная роль. Но этого, разумеется, не будет до тех пор, пока „в комплекс принципов“ наших образованных разночинцев будет входить убеждение в том, что они составляют „особый класс“, хотя и „не принадлежащий к числу древних политических формаций“» [П: IV, 270].

Такая точка зрения – единственно правильная – не только гарантировала Плеханова от переоценки роли интеллигенции, но дала ему возможность правильно определить задачи интеллигенции и перспективы ее деятельности.

Либо с рабочим классом – и тогда могучая революционная сила, тогда из «лишних людей» интеллигенция становится необходимостью, либо в буржуазно-либеральный лагерь, – но середина самостоятельного существования, как класса, как общественной силы, для интеллигенции невозможна.

Процесс размежевания, расслоения в лагере интеллигенции шел очень долго, но шел именно в том направлении, в котором указывала российская социал-демократия.

Не думаю, чтобы была нужда в большом количестве цитат для доказательства выше высказанного положения. На всем протяжении своей политической и литературной деятельности Плеханов исходил из приведенного положения. Для нас было важно лишь установить, что интеллигенция в политическом построении Плеханова не играла самостоятельной роли.

Самый же вопрос об интеллигенции и ее судьбах – вопрос, требующий особого рассмотрения и выходит за пределы поставленной нами задачи.

— — —

Закончим наше изложение взгляда Плеханова на отношение социализма к политической борьбе.

Мы проследили возникновение и развитие отдельных элементов этого основного политического вопроса и следует признать, что по разобранным нами вопросам Плеханов является в российской социал-демократии (нетрудно было бы доказать, что и во всем II Интернационале) представителем самого последовательного революционного воззрения, во-первых, а самое главное, что Плеханов в этом вопросе является прямым и непосредственным подготовителем российского большевизма, – все элементы его учения о социализме и политической борьбе вошли неприкосновенно в идеологию нашей партии и составляли основу нашей тактики, начиная со II съезда.