БОРЬБА С ЛИКВИДАТОРСТВОМ
1.
Не успели делегаты Лондонского съезда доехать до своих организаций, как Столыпин произвел свой государственный переворот 3 июня.
Революция фактически кончилась.
Страшный террор царского самодержавия ни в коей мере не был и не мог быть смягчен куцей столыпинской Думой. Военно-полевые суды, экзекуционные отряды, погромы черносотенных банд на целый год стали косить ряды революционеров. Оставшиеся в живых частью наполнили собой тюрьмы, частью ушли в подполье, а огромная часть дезертировала из рядов партии. Уход из партии, индифферентизм и апатия, разочарованность, нытье стали особенным излюбленным занятием интеллигентской части партии, но и рабочие во многих местах бросали подполье и уходили в экономические легальные организации. Наступило мрачное безвременье, в полном смысле слова, для подполья, для революционеров, для передовой общественной мысли. Старые революционные идеалы и понятия подвергались жестоким нападкам и вместе с окончательным убеждением в том, что революция кончилась, в известных кругах партии укрепилось и убеждение в необходимости ликвидировать старое подполье и дореволюционные методы партстроительства и партработы.
Об одном из сопровождающих этот кризис явлений – бегстве интеллигенции – ЦО партии «Социал-Демократ» в первом номере дает значительный материал:
«„В последнее время за отсутствием интеллигентных работников окружная организация умерла“, – пишут в корреспонденции с Кулебацкого завода (Владимирская окружная организация Центрального промышленного района). „Наши идейные силы тают как снег“, – пишут с Урала. „Элементы, избегающие вообще нелегальных организаций… и примкнувшие к партии лишь в момент подъема и существовавшей в это время во многих местах фактической свободы, покинули наши партийные организации“» [цит. по Л: 17, 4].
Конечно, этот процесс ухода чуждых партии элементов имел огромное оздоровляющее значение. Но отрицательная сторона явления заключалась в том, что значительное количество рабочих, особенно из меньшевиков, также поддались этому паническому настроению: более или менее передовые и сознательные уходили в легальные организации, менее сознательные просто уходили из рядов партии.
Разумеется, в укреплении и укоренении такого настроения имела огромное значение гибель революции, но само настроение существовало задолго до того. Если мы внимательно присмотримся к тому, что творилось в рядах социал-демократии, преимущественно в лагере меньшевиков, то не трудно будет заметить, что еще в самый разгар революции, до неудачного декабрьского восстания, когда еще не было никакого разговора о возможности неудачного окончания революции, а меньшевики расхрабрились до того, что защищали «почти большевистские лозунги», еще тогда шли разговоры, которые не могли не вызвать тревогу даже в таких людях, как Мартов[50].
Вначале перспектива удачной революции, всенародный подъем должны были высоко поднять авторитет партии, мелкобуржуазное интеллигентское окружение пролетариата, наиболее передовые слои буржуазии должны были чувствовать тягу к умеренному социализму. Но интеллигентская периферия, которая по моде, поддавшись общему порыву, пристала к меньшевистскому крылу партии, должна была отхлынуть от нее в дни поражений, а с другой стороны, должна была подготовить лучшую почву для привития идеи, игнорирующей «задачи организации социал-демократических сил».
В 1906 г. в феврале Мартов пишет из России Аксельроду об опросе петербургских рабочих перед тем, как провести бойкот. Конференция приняла бойкот, и вот, объясняя это явление, Мартов пишет, что такое малое количество голосов, полученных меньшевиками, есть результат апатии и абсентеизма масс.
«По моим наблюдениям, эти, по своей вине не голосовавшие, глав[ным] обр[азом], рабочие, воспитанные меньшевиками и тянувшие к ним: такие особенно неохотно возвращаются после двухмес [ ячной ] свободы к подпольным кружкам , и нужны были подчас героические усилия , чтобы их заставить собраться . При этом прибавлю, что большинство руководителей-меньшевиков этих героических усилий не прилагало, ибо у них „ нет аппетита “ к подпольщине : в этом отношении большевики действовали бойчее » [Письма, 149].
Да, метко сказано. У них не было «аппетита» к подпольщине. Да и откуда взяться было этому аппетиту у людей, облепленных со всех сторон бывшими «освобожденцами»? Мартов, обобщая ликвидаторские тенденции, распространяет ее и на тех рабочих, которые подали голоса за бойкот, т.е. за позицию большевиков. Напрасно высказывавшими за бойкот руководила как раз боевая активность революционного настроения.
Таким образом уже во второй половине 1906 г. самими меньшевиками была обнаружена тенденция у правого крыла партии ликвидировать подполье, и у столь большого количества из них, что вождь и идейный вдохновитель меньшевизма мог говорить о ней в таких выражениях, как о явлении массовом, заметном.
Но и до этого ликвидаторские тенденции сказывались и не в частной переписке, а в печатных произведениях и на заседаниях конференции.
Зачатком такого ликвидаторства была идея рабочего съезда.
Вопрос о созыве рабочего съезда был выдвинут Аксельродом в середине 1905 г. и практиками-меньшевиками на юге осенью того же года, независимо друг от друга.