На осенней 1905 г. меньшевистской конференции юга, по свидетельству Череванина, этот вопрос был поднят неким рабочим, по прозванию «Кузнец». Череванин передает, что
«его руководящими идеями были: у нас нет еще рабочей партии. Нужно собрать рабочий учредительский съезд, чтобы он положил основание социал-демократической рабочей партии» [Череванин, 63].
Этот рабочий на юге вел энергичную кампанию, причем конференция его точку зрения не разделила и отвергла. Но если он, этот южный рабочий, надеялся собрать социал-демократически настроенных рабочих, то тó, что выдвигал Аксельрод в своей брошюре о рабочем съезде, было уже нечто совершенно иное.
Аксельрод не отрицал существующую партию, как рабочий «Кузнец». Перед рабочим съездом, по мнению Аксельрода, встанет много конкретных вопросов первостепенной важности. Но и Аксельроду идея, что именно рабочему съезду, его социал-демократическому элементу, предстоит реорганизовать и реформировать партию, совсем не чужда, наоборот, и он выдвигает если не точно такую, то аналогичную задачу перед рабочим съездом.
Так как, – рассуждает Аксельрод, –
«на свою интеллигентскую социал-демократическую партию мы смотрели, как на переходную организацию и орудие в историческом процессе образования классовой, политической организации рабочих масс»,
и так как теперь политические условия и поднятие сознательности рабочих масс в процессе революции позволяют перестроить партию на иной организационной основе, то ее нужно немедленно строить, для чего необходим созыв рабочего съезда, который весьма многое облегчит.
Идея рабочего съезда висела над меньшевиками, и в каждый нужный момент кто-либо ухватывался за нее: московские меньшевики – самые правые, группа Ларина, Щегло, сам Череванин и др. В сущности говоря, в планах москвичей, сторонников рабочего съезда, было мало социал-демократического, как совершенно справедливо констатировали на Лондонском съезде большевики.
На съезде Аксельрод, говоря о рабочем съезде, мотивировал необходимость его созыва тем, что необходимо создать партию классовую, пролетарскую.
«Я утверждаю, что партия наша является по происхождению своему и до сих пор еще остается революционной организацией не рабочего класса, а мелкобуржуазной интеллигенции ( Шум , протесты со стороны большевиков , возгласы : Слушайте !) для революционного воздействия на этот класс. Да, наша партия исторически сложилась, в силу всей совокупности условий своего возникновения и развития, в организацию революционной интеллигенции и до сих пор сохраняет еще этот характер» [V: 529].
Говорят, в нашей партии много рабочих, но они либо новички, либо роли никакой не играют.
«Партия наша должна еще претерпеть радикальные изменения, чтобы она стала в глазах самих рабочих их настоящим отечеством» [V: 529].
Такое радикальное изменение и явится в результате рабочего съезда, именно он создаст партию рабочего класса. Нужно, чтобы рабочий перестал быть объектом воздействия и обработки интеллигенции. Партия не может сама, путем развития, превратиться в рабочую партию, это может произойти лишь на основе и через рабочий съезд.
Читателю не следует, по-моему, – после речи Аксельрода на съезде – доказывать, что идея рабочего съезда была идеей ликвидаторской. О том, что сами меньшевики это прекрасно знали, свидетельствует Череванин.
В дни революции Аксельрод не имел сторонников, разве один-другой смельчак объявили себя открыто сторонником съезда. Но скрыто многие сочувствовали идее Аксельрода, на Лондонском съезде уже почти большинство меньшевистской фракции съезда стояло за рабочий съезд. И за съезд, как средство ликвидации партии.
Череванин говорит, что
«некоторые меньшевики на фракционных собраниях совершенно последовательно договаривались до этого. Один, например, прямо предлагал „проститься с партийной организацией, так как там группируются только нежизнеспособные элементы“. На другом собрании он снова предлагал „ликвидировать партийную организацию и повести открытую работу в профессиональных союзах и других массовых организациях“» [Череванин, 79].
Восстал против этого настоящего ликвидаторства, ничем не маскированного, Плеханов.
«Он решительно восстал против того, чтобы „от позиций, которые мы занимаем внутри партии, отступить на позиции беспартийных организаций“. К сожалению, я незнаком с отношением Плеханова к рабочему съезду» [Череванин, 79].
Это отношение принципиально противоречило тому, что говорил Аксельрод. В то время, как последний не верил в возможность развития нашей партии в массовую рабочую партию, основа воззрения Плеханова составляет как раз уверенность в неизбежности этого развития.
На пленуме съезда положение Плеханова было чрезвычайно затруднительное. С одной стороны на фракции ему стали ясны ликвидаторские выводы некоторых его товарищей по фракции, с другой стороны, выступая и защищая фракционную точку зрения, он вынужден был говорить так, чтобы скрыть это перед большевиками. Отсюда и его защита точки зрения Аксельрода получилась крайне своеобразная. Он возражает большевикам, а читатель чувствует, что он возражает как раз ораторам, выступившим на фракции меньшевиков.
На самом деле он говорит:
«Собираются на съезды и дворяне, собирается торгово-промышленная буржуазия. Почему же не собраться пролетариату? И почему нам не поставить на его обсуждение то, что Лассаль назвал идеей рабочего сословия? Будьте уверены, товарищи, что если встанет перед рабочим съездом эта идея, то он решит ее в социал-демократическом смысле. И это будет огромным шагом вперед, одним из тех шагов, по поводу которых Маркс говорил, что каждый из них важнее целой дюжины программ. Но это-то как будто и пугает вас! Вы видите в рабочем съезде попытку разрушить нашу партию . У нее было много ошибок , но у нее гораздо больше заслуг , и она должна существовать в интересах дальнейшего развития пролетариата » [V: 560 – 561].
Вдумайтесь в подчеркнутые мною слова, к кому как не к своим коллегам по фракции он обращает эту свою тираду? Докладчик (большевик) совершенно справедливо в заключительном слове подчеркивает этот противоликвидаторский характер речи Плеханова:
«Мне приятно было слушать т. Плеханова, который, думая направить удары против нас, направил их на своих же. Когда Плеханов говорил: все-таки социал-демократическая партия есть авангард рабочего класса, боюсь, что его соседи скажут: Carthago delenda est, „а все-таки партия должна быть разрушена“» [V: 574].
Череванин приводит факт, который, по-нашему, чрезвычайно знаменателен; говоря о различном отношении к партии во фракции, он пишет:
«Это различное отношение к партии проявилось не только в общих дебатах, но и при обсуждении отдельных конкретных вопросов и вызывало иногда бурные сцены на фракционных собраниях. Оно характерно сказалось также в речи, с которой один из кавказцев обратился на прощание к Плеханову, как представителю Тифлиса, и в которой он приветствовал его, между прочим, и за борьбу, которую тот вел против „ организационного анархизма “ некоторых меньшевиков» [Череванин, 86].
«Организационный анархизм» – это хорошо сказано Плехановым. «Новая метода», чтобы употребить любимое его выражение, угрожала основам организационного строительства партии пролетариата, она разрушала всякую организацию. Этот кавказец был Н.Н. Рамишвили.
Как ни был Плеханов резок с большевиками, – он не мог не заметить уже на Лондонском съезде нашей партии всю разницу между последовательными партийцами и людьми, готовыми ликвидировать партию ради чечевичной похлебки «организационного анархизма».
Фактически с 1907 г. начинается его открытое расхождение с меньшевиками по этому вопросу, перешедшее вскоре в прямую вражду и принципиальную борьбу.
О том, как резко расходилось мнение Плеханова с меньшевиками о рабочем съезде, и о том, что его позиция противоречит коренным образом тенденциям меньшевиков, Плеханов узнал и убедился лишь после Лондонского съезда. Для этого понадобилось много столкновений с ответственными меньшевиками и в частности с Потресовым. И уже ретроспективно, припоминая целый ряд встреч и разговоров, Плеханову нетрудно было установить, что по существу идеология ликвидаторства имеет довольно почтенный возраст.
Уже после Мангеймского съезда германской социал-демократии Плеханову, оказывается, пришлось слышать разговоры о ликвидации партии.
«После Маннгеймского съезда, – рассказывает он, – местная русская колония пригласила меня и г. Потресова высказать наш взгляд на значение рабочего съезда. В течение целого вечера я доказывал, что идея рабочего съезда отнюдь не исключает собою идеи существования нашей партии , как таковой . Когда мы с г. Потресовым вышли на улицу, он, высказывавшийся на собрании мало и неопределенно, упрекнул меня в непоследовательности, которая заключалась, по его словам, в том, что, признавая необходимым рабочий съезд, я в то же время признавал необходимой и нашу партию. Сам же он, отстаивая идею съезда, отрицал идею партии» [П: XIX, 82].
Потресов в ответ ловит его в ошибке: Плеханов указывает, что Мангеймский партейтаг собрался в 1907 г., а на самом деле съезд происходил в 1906 г., и при этом замечает:
«Ошибка для Плеханова не из приятных, ввиду некоторых обстоятельств, о которых я, к сожалению, не могу распространяться».
Намек Потресова Плеханов понимает как указание на его речь при открытии Лондонского съезда, где он сказал:
« что в нашей партии почти совсем нет ревизионистов » [П: XV, 377].
Ехидство такого напоминания заключалось в том, что Плеханов, невзирая на разговор после Мангейма с Потресовым, на съезде не указал на его ревизионизм.
«Это так „тонко“, что сейчас же и рвется. Открывая съезд, я, признаюсь, совершенно забыл о г. Потресове и о моем маннгеймском разговоре с ним в частности, точно так же, как я позабыл на ту минуту о теоретическом ревизионизме гг. Богданова и Луначарского с братией. На этом основании можно, пожалуй, сказать, что моя указанная речь неверно изображала положение дел в нашей партии. Но и это будет неосновательно: я имел в виду элементы партии, более важные, нежели те, которые представляли собою г. Потресов, с одной стороны, и Богданов – с другой. Вообще моя речь en question никакого ручательства за г. Потресова в себе не содержала. Притом же для него с г. Богдановым вполне достаточно словечка: „почти“» [П: XIX, 83].
Объяснения Плеханова никак не можем считать удовлетворительными не потому, что они не разбивают Потресова – последний мог только в качестве соломинки хвататься за подобные аргументы; мы полагаем, что самая постановка вопроса о ревизионистах в партии была неверная. Такие ревизионисты были, и он вскоре их увидел на заседаниях собственной фракции. Да и самый меньшевизм, так сказать, «ортодоксальный меньшевизм»[51], разве не махровый ревизионизм?
«„Ликвидаторская“ тенденция, к сожалению, не новость в среде меньшевиков, – пишет он значительно позже. – Мне пришлось встретиться с нею уже на нашем партийном Лондонском съезде 1907 года. Но тогда она была еще очень слаба. На одном из самых последних заседаний меньшевистской фракции тов. Фридрих высказался как самый несомненный „ликвидатор“. Но он был едва ли не один. (Я не считаю Хрусталева, который, по недоразумению тоже заседал тогда с нами.) Я с жаром возражал ему. Если не ошибаюсь, это мое возражение встречено было сочувственно огромным большинством товарищей; но особенно горячо рукоплескала ему кавказская делегация. Один из ее членов, тов. Петр, тут же на собрании выразил мне благодарность от ее имени, с насмешкой отозвавшись в то же время о тех из наших „вождей“, которые, по его мнению, не твердо стоят на точке зрения партии» [П: XIX, 10].
Говоря так, как он говорил при открытии Лондонского съезда, он только показал, особенно большевистской части съезда, что он еще не распознал природу меньшевизма, в большой мере сходную с характером и тенденциями западноевропейского оппортунизма. Его еще продолжали вводить в заблуждение словесные уверения меньшевиков в преданности марксистским догмам, именно догмам, ибо самый марксизм они извращали жестоко и на каждом шагу в продолжение всей революции.
Петр – это Н.Н. Рамишвили, он, действительно, там выступил большим «патриотом» партии, но Плеханов несколько ослабляет силу ликвидаторской части фракции меньшевиков. Вот что говорит Череванин:
«Полное разочарование в партии, с которым на фракционных собраниях выступали многие сторонники рабочего съезда , встречало среди меньшевиков немало и противников» [Череванин].
Быть может, и это самое вероятное, Плеханов действительно не встретил возражений: на том заседании, где выступал он, Череванин как раз не присутствовал, а всего вероятнее он за сочувствием идее рабочего съезда не замечал ликвидаторов, которые предпочитали не говорить.
Но что немало было во фракции меньшевиков людей с явно ликвидаторскими тенденциями, указывает и то обстоятельство, что Н.Н. Рамишвили так горячо благодарил Плеханова за речь.
От этого знаменательного столкновения прошло всего несколько месяцев, за время которого революция была усмирена. Наступила эпоха гонений и репрессий, которая могла послужить лишь почвой для пышного расцвета дезертирства и ликвидаторства. Лишь малые обломки старой партии продолжают геройскую работу по укреплению организации, восстановлению связей. Ликвидаторы тем временем неминуемо должны были столкнуться с открытыми оппортунистами типа Кусковой – Прокоповича, поскольку в своем рвении они дошли до либерального легализма. Во второй половине 1908 г. корреспондент «Пролетария» уже отмечает этот процесс консолидации ревизионистов, а Мартов «спешит» несколько позже подробно информировать Аксельрода об этом [Письма, 198].
Конец 1908 года – время, когда оформилось ликвидаторство. Уже в октябре 1908 г. «Пролетарий» звал в защиту партии все живые и партийные элементы всех фракций.
Вплоть до выступления Плеханова девятым номером своего «Дневника» дело борьбы с ликвидаторством вели большевики, польские социал-демократы, латыши.
А что делали верные партии элементы меньшевиков?
Долгое время большевики пытались вызвать противников ликвидаторства из лагеря меньшевиков на открытое объяснение.
Неоднократно были прямые запросы на страницах большевистской прессы, – запросы, которые были весьма своевременны и били прямо в точку, ибо как раз осенью 1908 г. происходило основное размежевание меньшевизма, и особенно Плеханова с ликвидаторством. Об этом он сам подробно рассказывает в своей брошюре «О моем секрете». Мы уже видели, что предварительного материала у Плеханова было совершенно достаточно. Но нам кажется целесообразным напомнить еще несколько фактов, которые проливают свет на вопрос о том, как шло дальнейшее накопление разногласий между Плехановым и «ортодоксальными» меньшевиками.