в.

Борьба с т.н. «легальным марксизмом»

1.

Вернемся вновь к началу столетия и попытаемся посмотреть, как отразилось на русской почве бернштейнианство и развернулась борьба Плеханова с «критиком» марксизма в России.

В начале 90-х годов, особенно после голода, совершенно бесспорно обнаружился характер экономической эволюции России. Накануне еще можно было вести длиннейшие дискуссии по вопросу о том, есть ли вообще в России капитализм, мыслим ли он? Еще не успели опомниться от одурманивающих полуславянофильских речей о самобытных путях России, как с удивлением после голода люди стали замечать, что не только мыслим, но и есть в России свой капитализм, слабосильный, но достаточно одаренный всеми чертами западноевропейского своего прототипа. Что же так сразу открыло глаза русской интеллигенции?

Это делалось не сразу, тому было много причин. Незаметно, изо дня в день развитие капитализма в стране обрабатывало общественное сознание, а к началу 90-х годов наш российский «чумазый» капитализм начал проявлять себя по «западноевропейскому» образцу. Борьба вокруг таможенного тарифа 1891 г. была лишь одним из ярких проявлений такого сродства, однако сколько хлопот она доставила идеологам «самобытности»!

А последовавший подъем массового рабочего движения сделал вопрос о борьбе со старыми народническими предрассудками очередным и боевым вопросом дня. Марксизм, до того уже с десяток лет ведший теоретическую борьбу с народническими предрассудками, вступил в борьбу с легальными представителями народничества, непосредственно предшествуя и составляя начало последовавшего затем подъема массового рабочего движения 1896 г.

Так как это были первые боевые столкновения – демаркационные линии были проведены начерно и лагерь марксизма объединял много разнородных элементов. Этому способствовало и то обстоятельство, что вследствие цензурных условий борьба шла вокруг принципов и теоретических положений, далеких от практики, находящихся вне сфер непосредственной классовой борьбы.

Наряду с Плехановым и Лениным боролась против народников и более или менее значительная группа интеллигентов, из которых особенно выявлялись Струве, Туган-Барановский, Булгаков и др.

«Это были буржуазные демократы, для которых разрыв с народничеством означал переход от мещанского (или крестьянского) социализма не к пролетарскому социализму, как для нас, а к буржуазному либерализму»[Л: 16, 96],

как совершенно справедливо отмечает В.И. Ленин. Но до поры до времени они были союзниками марксизма, вели с ним вместе борьбу на страницах легальных органов. Название «легальные марксисты» хорошо характеризовало эту группу будущих либералов. О том, что они совсем не по-марксовски понимали марксизм, было тогда же доказано В.И. Лениным. Но боязливое «своеобразие» понимания Маркса вскоре перешло в прямой критический поход против марксизма и его основ. Закон развития Маркса нужен был им только до тех пор и постольку, поскольку он давал оружие для оправдания торжества капитализма в России. Но он становился положительно вредным и опасным, поскольку он шел дальше этого и предвидел грядущую неизбежную катастрофу и гибель капиталистического строя, насильственное свержение буржуазии и диктатуру пролетариата. Такая перспектива тем яснее выдвигалась, чем очевиднее становилась победа капитализма в России и сопровождавший его бурный рост рабочего движения в промышленных центрах. До 1896 года еще можно было уповать на возможные соображения о том, что марксова фантастическая «схема» не имеет основания для реализации, но после грандиозных петербургских стачек этого сказать уже никак нельзя было. Отсюда и непосредственный толчок к постановке и обсуждению вопросов, связанных с «конечными целями»; постановка на очередь этого вопроса была тем законней, что «талантливый Бернштейн» начал свой пересмотр именно в эту самую пору.

Долгое время Плеханов не обращал внимания на Струве и на иных легальных марксистов. Даже позже в эпоху «Искры» на неоднократные предложения Ленина ответить Струве – он отвечал отказом, ссылаясь на то, что он ничего нового по сравнению с тем, что говорили до того разного толка ревизионисты, не говорит.

Но взяться за ответ все-таки пришлось, ибо критические упражнения Струве стали совершенно неприкрытым походом против идей революции, против диктатуры пролетариата. В этих блестящих статьях, уничтожающе критикующих «наших критиков», дано много чрезвычайно ценных теоретических страниц. Нас интересуют здесь лишь выводы, к которым пришел Плеханов, по вопросу о «конечных целях».

Струве шел по проторенной дорожке Бернштейна. И он пытался доказать, что ход общественного развития идет посредством притупления противоречий и он, подобно своему «талантливому» предшественнику, находил основной изъян системы Маркса в его диалектике развития. Отчего его так беспокоит ведущее вперед противоречие?

На этот вопрос Струве отвечает:

«Я уже оттенил то обстоятельство, что если социальное развитие совершается по формуле восстания противоположностей, то „общественный переворот“ необходимо должен представляться в виде политического переворота. Но это представление, лежащее в основе знаменитого учения о диктатуре пролетариата, падает вместе с диалектическим ходом развития» [цит. по П: XI, 166].

В этом гвоздь всего вопроса. Его тревожат политическая революция и «знаменитое учение» о диктатуре пролетариата.

« Настоятельная психологическая потребность подорвать теоретическую основу знаменитого учения о диктатуре пролетариата и о „ политической революции “, необходимой для социального освобождения этого класса , вынудила критика П . Струве , на заре двадцатого столетия , обосновать свои возражения против „ ортодоксального “ марксизма на более чем недостаточных посылках » [П: XI, 166],

– говорит справедливо Плеханов. На самом деле, какие основания у современного исследователя утверждать, что противоречия притупляются? Никаких, кроме субъективного желания. Доказать это и было задачей статьи Плеханова. И поскольку Струве привлек всю систему Маркса к суду и к ревизии для того, чтобы доказать несостоятельность идеи неизбежности революции, – «насильственного переворота», – постольку Плеханов шаг за шагом опровергал все хитросплетения Струве как из области экономики, так и из области социологии.

Такие аргументы, как то, что с развитием капитализма противоречия между рабочим классом и буржуазией притупляются, опровергнуть было не труднее, чем другой, который Струве считал положительно неотразимым. Если противоречия, – гласил последний аргумент, – обостряются и накопление богатства в одном классе общества сопровождается накоплением нищеты, физического и нравственного вырождения – в другом, то как может произойти коренное переустройство общества? Если это – величайший из всех переворотов, то как его может совершить выродившийся рабочий класс?

Они не понимали простого обстоятельства, что марксисты не рассчитывают на вырождающиеся элементы, они знают, что одновременно капитализм

«будит мысль тех пролетариев, которые не попадают в разряд этих пассивных продуктов, и образуют из них все более и более растущую армию социальной революции . Указывая на рост нищеты и т.д., Маркс указывал также и на „ возмущение рабочего класса , который постоянно растет и постоянно обучается , объединяется и организуется самим механизмом капиталистического процесса производства “ [МЭ: 23, 772]» [П: XI, 238].

Стоит только посмотреть на передовые страны.

« Ухудшение общественного положения пролетариата вовсе не равносильно созданию условий , затрудняющих развитие его классового самосознания . Конечно, только анархисты à la Бакунин могли воображать, что бедность уже сама по себе есть лучший из всех возможных социалистических агитаторов. Но ведь и зажиточность сама по себе далеко не всегда является „ внушителем “ революционного духа. Все зависит от обстоятельств времени и места » [П: XI, 238].

Но они не понимают не только это. Для них непонятны также и экономические условия, необходимые для политической победы пролетариата.

Ревизионисты утверждают, что

«политическая сила данного класса определяется его экономической и социальной силой. Поэтому рост политической силы пролетариата необходимо предполагает рост его экономической силы, и, наоборот, ослабление этой последней необходимо ведет за собой ослабление политического значения пролетариата» [П: XI, 239].

Такой консервативный бакунизм очень близок к тому, что говорит сам Струве. По его мнению,

«для победы пролетариата необходима „организационная сила“, которая может быть приобретена лишь постепенно, на почве экономической организации и экономических учреждений» [П: XI, 239].

В этом утверждении не все неверно, однако тут оно выражено так, что верное трудно отделить от неверного. Разумеется, пролетариат не мыслит себе переворот без «организационной силы».

«Но почему г. П. Струве думает, что эта сила может быть приобретена только на почве „экономической организации“, т.е. – если мы правильно его поняли – на почве кооперативных товариществ и тому подобных „экономических учреждений“? Если бы организационная сила пролетариата могла развиваться лишь в той мере, в какой развиваются его „экономические учреждения“, то она никогда не развилась бы до степени , необходимой и достаточной для создания новых отношений производства, потому что в капиталистическом обществе названные учреждения рабочих всегда будут совершенно ничтожны в сравнении с „учреждениями“, находящимися в руках буржуазии» [П: XI, 239].

Справедлива не менее и мысль о том, что эта сила приобретается постепенно,

«но почему эта справедливая мысль должна исключать понятие социальной революции ? Ведь французская буржуазия тоже лишь постепенно приобрела свою организационную силу, а между тем сделала же она свою социальную революцию» [П: XI, 240].

Но этими предварительными соображениями о постепенном накоплении организационных сил не исчерпывается поход Струве против социальной революции, наоборот, они лишь открывают критическое шествие его.

Главный же аргумент его заключается в оспаривании состоятельности самого понятия – социальная революция, – которое представляет собой лишь описание явлений с помощью логических категорий, ибо не только природа, но и интеллект не терпит скачков.

Но тогда

«как же быть с теми социальными революциями, которые уже совершались в истории? Считать ли их несовершившимися или признать, что они не были революциями в том смысле, какой придают этому слову правоверные марксисты»? [П: XI, 241]

Правда, до сих пор совершавшиеся революции были буржуазными, а предстоящая будет, по мнению марксистов, пролетарской, но суть не в этом.

«Если понятие – социальная революция – несостоятельно потому, что природа скачков не делает, а интеллект их не терпит, то,очевидно, что эти решительные доводы должны в одинаковой мере относиться как к революции буржуазии , так и к революции пролетариата . А если революция буржуазии давно уже совершилась, несмотря на то, что скачки „ невозможны “, а изменения „ непрерывны “, то у нас есть все основания думать, что в свое время совершится и революция пролетариата, если только, разумеется, она не встретит на своем пути других препятствий, более серьезных, чем те, на которые указывает нам г. П. Струве в своих „гносеологических“ рассуждениях» [П: XI, 242].

То, что диалектика не объясняет явлений, а лишь описывает их, это еще не есть основание для похода на революцию, нужно доказать, что она ошибочно описывает, а это доказать трудно.

Поход на скачки, подтверждаемые «гносеологическими» изысканиями, опросом Канта и новейших буржуазных ученых, имеет единственной своей целью найти средство обеспечить капитализм от революции. Но как это сделать – вопрос гораздо более трудный, чем это представляется критикам.

Скачки – это то, что на всем протяжении истории борьбы буржуазии с марксизмом особенно не пришлось по вкусу «критикам». Начиная хотя бы с Тихомирова – если взять русских «критиков» справа – и кончая Струве, всех особо тревожил именно этот скачок. Причина совершенно понятная. Доказать, что природа не делает скачков, а интеллект их не терпит, это означает ни более ни менее как доказать то, что социальная революция – миф и выдумка и должна уступить свое место социальной эволюции. Почему последнее выгоднее первого для буржуазии? Тоже по весьма простой причине, ибо она гарантировала бы буржуазии ее господство на вечные времена.

Все это до элементарности просто, и попытки «критиков» скрывать смысл приведенного утверждения были тщетными, – обнаруживать истинную природу их критики было очень не трудно. Плеханов совершенно прав, когда говорит, что их собственный интеллект не терпит скачков, по той простой причине, что они терпеть не могут диктатуры пролетариата.

На самом деле, если не такова причина в этом походе на скачки, то чем же объяснить нежелание считаться с бесконечной вереницей фактов, представляющих явное доказательство ежедневно подтверждаемых скачков, как в мире простых вещей, так и сложных явлений? Да и теоретически, так сказать, логически неизбежность скачков очевидна.

Нам теперь повторять блестящие аргументы Плеханова представляется тем менее нужным, что последовавшие вслед за этим два «скачка» в самой русской жизни, – знаменитый «скачек» 1905 – 1907 гг. и война 1914 – 1918 гг., – делают совершенно бесцельным спор по существу.

Важны нам для характеристики творчества Плеханова выводы, к которым он пришел, ведя борьбу с легальными марксистами.

« Тезису , гласящему, что скачков не бывает , а есть только непрерывность , с полным правом можно противопоставить антитезис , по смыслу которого в действительности изменение всегда совершается скачками , но только ряд мелких и быстро следующих один за другим скачков сливается для нас в один „ непрерывный “ процесс . Правильная теория познания, конечно, должна примирить этот тезис и этот антитезис в одном синтезе . Мы не можем рассматривать здесь, как можно примирить их в области „ простых вещей “. Это завело бы нас слишком далеко. Здесь для нас достаточно знать и помнить, что в „ сложных вещах “, с которыми нам так часто приходится иметь дело при изучении природы и истории, скачки предполагают непрерывное изменение , а непрерывное изменение неизбежно приводит к скачкам . Это – два необходимых момента одного и того же процесса . Устраните мысленно один из них, и весь процесс станет невозможным и немыслимым» [П: XI, 247 – 248].

Но, упрекают «критики», всякое утверждение, что общественный переворот есть резкое разграничение двух общественных формаций – капиталистической и социалистической – лишено разумных теоретических оснований, – таких резких граней не бывает. Однако подобное возражение менее всего охраняет любезные сердцу критиков капиталистические порядки.

«Общественная эволюция совсем не исключает социальных революций, которые являются его моментами . Новое общество развивается „в недрах старого“, но, когда наступает время „ родов “, тогда медленный ход развития обрывается и тогда „старый порядок“ перестает заключать новый в своих „недрах“ по той простой причине, что он исчезает вместе со своими „ недрами “. Это и есть то, что мы называем социальной революцией . Если г. П. Струве хочет иметь наглядное представление о социальной революции, то мы еще раз отсылаем его к великому социальному перевороту, положившему во Франции конец существованию того самого „ancien régime“, внутри которого так долго развивалось третье сословие. Г. Струве думает, что капиталистическому порядку не суждено умереть такою быстрою и такою насильственною смертью. Мы не препятствуем ему думать, как угодно. Но мы попросим его привести в защиту своего мнения что-нибудь более убедительное, нежели его нескладные и неладные соображения о „ непрерывности “» [П: XI, 249 – 250].

Этот нескладный довод «критиков», как и многие другие, имеет не только логический и теоретический интерес. Для критика теория лишь хорошее прикрытие, его основная задача

«побороть или хотя бы только ослабить известную практическую тенденцию: революционную тенденцию передового пролетариата. Их „критика“ служит им оружием в „духовной борьбе“ с этой тенденцией, и их аргументы имеют в их глазах цену лишь постольку, поскольку они помогают выставлять в неблагоприятном освещении ненавистное им понятие: социальная революция . Эта практическая цель оправдывает все теоретические средства. И если один „критик“ выдвигает против правоверных марксистов такое обвинение, которое совершенно несовместимо с обвинением, в то же самое время выдвигаемым против них другим „критиком“, то тут нет противоречия , а есть только разнообразие в единстве . Оба „критика“ вполне согласны между собой в том, что надобно разрушить Карфаген, т.е. понятие: социальная революция . И это обстоятельство делает их единомышленниками , создает взаимное сочувствие между ними» [П: XI, 252 – 253].

Истинная задача двух «критик», с разных сторон, по-разному, нередко с противоположными аргументами обрушивающихся на марксизм – критики Бернштейна и критики Струве – в этом именно и заключается.

Вы, консерваторы, защитники отживающих форм общественной жизни, – упрекают «критиков», – а они на дыбы: помилуйте, какой же тут консерватизм, – вопят они, – ежели мы устанавливаем идею «социальной эволюции »?

В том-то и дело, что социальная « эволюция » есть признак развития лишь до определенного момента, когда эта эволюция может и должна обрываться «скачком» – революцией во имя дальнейшей эволюции уже на новой основе. Кто в такие моменты продолжает настаивать на эволюции, тот, несомненно, является консерватором, врагом подлинного развития.

В общественном развитии теперь это особенно ясно.

«Решительное отстаивание социальной реформы как нельзя лучше уживается в настоящее время с консервативным инстинктом буржуазии » [П: XI, 253],

ибо буржуазные порядки в своей «эволюции» дошли уже до момента, когда дальнейшая возможность развития общества требует устранения капитализма. В такой момент буржуазии особенно выгодна проповедь таких идей, которые говорят о возможности социализма в капиталистическом обществе, ибо что может быть невиннее такого «социализма», который не покушается на существенные ограничения прав капиталистической собственности? И не спроста именно в конце 90-х и в начале 900-х годов почти во всех университетах буржуазных стран и в Германии, в особенности, стали с кафедр проповедовать подобный «буржуазный социализм».

Утописты капитализма еще надеялись на то, что разговорами и проповедями, через посредство своих идеологов, они могут предотвратить победу социализма пролетарского. А какая принципиальная разница была между «социализмом на капиталистической основе» катедер-социалистов и «социальной реформой» неомарксистов, типа Струве, Бернштейна и др.?

Никакой.

« Это – вариация на одну и ту же тему , – как справедливо отмечает Плеханов. В своей известной книге г. Бердяев прекрасно выражает то представление о постепенном реформировании капиталистического общества, которое свойственно гг. „критикам“ à la П. Струве. „Поправки, создаваемые самим капиталистическим развитием, – говорит он, – до тех пор будут штопать дыры существующего общества, пока вся общественная ткань не сделается сплошь новой“. Лучше выразиться невозможно. Беда только в том, что удачно выразить данное представление еще не значит устранить из него элементы ошибки. Возникновение новой „общественной ткани“, как следствие усиленного штопанья старой , есть единственный , признаваемый гг . „ критиками “ случай перехода количества в качество . Но это сомнительный случай. Если я штопаю чулки , то они останутся чулками и не превратятся в перчатки даже в том крайнем случае, когда вся их „ткань“ подвергнется сплошному обновлению. То же и со штопаньем дыр капиталистического общества. Капиталистический способ производства утвердился благодаря устранению феодально-цехового строя, а не благодаря его заштопыванью . И совершенно непонятно, каким образом и почему штопанье капиталистической „ткани“ может и должно привести (хотя бы путем самого медленного изменения) к устранению капиталистических отношений производства и к замене их социалистическими . Употребляемое г. Бердяевым образное выражение лишь с большей яркостью оттенило несостоятельность защищаемой гг. „критиками“ теории эволюции. Мы уже видели, что она может объяснять только изменение уже существующих „вещей“, а не возникновение новых. Теперь мы с ясностью видим, что она способна служить теоретическим руководством только для тех , чьи „ идеалы “ не идут дальше „ непрерывного “ штопанья дыр капиталистического общества . Тем же, которые стремятся к созданию нового общественного порядка, она, как говорится, совсем ни к чему . Это именно теория буржуазной социальной реформы , выставленная против теории, приводящей к совершенно иным выводам, „идеалам“ и, – это самое главное, – практическим задачам» [П: XI, 256 – 257].

Бердяев по простоте душевной разболтал лишь тайну «критиков». Их вера в то, что можно путем непрерывного штопания старого создать нечто новое – есть такая вера в чудо, которая может быть оправдана только тем, что в глубине души никакого нового они и не ждут и не верят в возможность его реализации, считают его утопией.

«Мы говорим о своей конечной цели не потому, что мы считаем ее „ нас возвышающим обманом “, а потому, что мы твердо убеждены в неизбежности ее осуществления . Заведомо несбыточный идеал для нас не идеал, а просто безнравственные пустяки . Наш идеал , идеал революционной социал-демократии, – это действительность будущего . За его осуществление ручается нам весь ход современного общественного развития, и вот почему наша уверенность в его будущем осуществлении имеет в наших глазах так же мало родственного с „религией“, как и общая нам с „критиками“ уверенность в том, что „севшее“ сегодня не поленится „взойти“ завтра. Это – вопрос более или менее безошибочного знания, а вовсе не более или менее твердой религиозной веры» [П: XI, 258 – 259].

Но критик не согласен с Плехановым, да и не только с ним. Представление о конечной цели – утопия, это лишь предмет веры, ибо, говоря о ней, марксист покидает почву реализма.

Говоря это, разумеется, каждый из критиков считает реалистом себя и наиболее реалистическим свое «учение», а

« утопическими естественно оказываются все те задачи, для решения которых необходимо устранить капиталистические отношения производства » [П: XI, 261],

то учение, которое не ограничивается в постановке и решении задач пределами сегодняшних, наличных уже средств.

Критик охотно устанавливает критерием для суждения о реализме данного учения его отношения к настоящему и его представление о будущем. Утопист тот, кто наряду с текущими, выдвинутыми потребностями рабочих масс вопросами ставит к решению еще и такие вопросы, которые не могут быть разрешены, и при этом, разумеется, ни один критик не упускал случая сослаться на знаменитое предисловие Маркса к «Zur Kritik».

Но, как и всегда и во всех случаях, они обнаруживают при этом лишь глубокое непонимание Маркса. Образное объяснение Плеханова роли передового отряда особенно хорошо показывает, где пункт их грехопадения.

«Процесс возникновения материальных условий, необходимых для решения данной общественной задачи, не может быть подмечен одновременно всем тем „человечеством“, которому со временем придется решать эту задачу. Это „человечество“ состоит из слоев и из отдельных лиц, отличающихся неодинаковой степенью развития (слои) или даже неодинаковыми природными дарованиями (отдельные лица). То, что уже понято одними, как историческая необходимость, часто еще даже и не подозревается другими. В группе людей, идущих по одной дороге, почти всегда найдутся дальнозоркие , видящие предметы на большом расстоянии, и близорукие , различающие эти самые предметы только вблизи. Значит ли это, что дальнозорких надо отнести к „утопистам“, а „реалистами“ можно признать только близоруких? Кажется, что это не значит. Кажется, что дальнозоркие лучше других различают направление общего пути, и что поэтому их суждение о нем ближе к действительности , чем суждение близоруких. Иные захотят, может быть, упрекнуть дальнозорких в том, что они слишком рано поднимают разговор о тех предметах, мимо которых придется со временем проходить всей кампании. Но, во-первых, слишком рано говорить о реальном предмете еще не значит покинуть реальную почву . А кроме того, как судить о том, время или не время поднимать тот или иной разговор? Представьте себе, что чем раньше дальнозоркие люди заговорят, положим, о том доме, который стоит на пути и в котором путников ожидает необходимый им отдых, тем скорее они к нему приблизятся, потому что тем более они станут торопиться. В таком случае дальнозоркие не могут заговорить слишком рано , если только путники хоть немножко дорожат своим временем. А, ведь, роль дальнозорких в этом случае очень походила бы на ту роль, которую играют социал-демократы в общем движении рабочего класса» [П: XI, 263 – 264].

Это не было понятно не только критикам типа Струве, но и нашим оппортунистам из рядов «экономистов», о чем мы будем иметь случай говорить ниже.

Понять это обстоятельство, означало бы понять и то, что, следовательно, борьба за конечную цель для тех, кто сумел себе выяснить ход развития общества, не только не утопична, но и единственно реалистическая политическая линия.

«Революционная социал-демократия на практике представляет собою самую решительную, всегда вперед стремящуюся часть пролетариата всех цивилизованных стран. Она относится к остальной части пролетариата почти так, как дальнозоркие относятся в нашем примере к близоруким (с той разницей, что между тем как дальнозоркие на близком расстоянии видят хуже близоруких, революционная социал-демократия даже и ближайшие интересы рабочих понимает обыкновенно лучше, чем люди, не признающие „конечной цели“)» [П: XI, 264].

Тут и не пахнет утопией. Тот факт, что социал-демократия ставит себе борьбу за конечную цель, уже совершенно ясно говорит за то, что материальные условия, необходимые для его осуществления, уже находятся в процессе своего созревания. Что они уже возникли и что с катастрофической быстротой приближалась эпоха реализации конечных целей пролетариата – вскоре стало ясно даже «близоруким» – наиболее отсталой части пролетариата и даже некоторым, правда, очень немногочисленным, – представителям передовой буржуазии, достаточно дальнозорким и не ослепленным, чтобы видеть.

Социал-демократия может исполнить роль «дальнозорких» только потому, что она видит исход развития существующим экономическим порядкам.

«Будучи выяснен, этот исход неизбежно становится нашей „конечной целью“ при первой же нашей попытке положительного участия в историческом движении» [П: XI, 267].

Конечная цель может стать утопией только при одном условии, если окончательный исход признан невозможным.

«Невозможность окончательного исхода лишает „ конечную цель “ реальной основы . Но что же означает собою это признание невозможности окончательного исхода? Оно означает убеждение в том, что процесс развития капитализма будет продолжаться постоянно , т.е., другими словами, что капитализм будет существовать всегда , или, по крайней мере , так необозримо долго , что незачем и задумываться об его устранении » [П: XI, 267]. «Раз у человека возникло такое убеждение, ему и в самом деле не остается ничего другого, как положить „ конечную цель “ на божницу благочестивых утопий и признать штопанье дыр единственной общественной деятельностью, имеющей под собой реальную почву . Но ведь это значит, что „конечная цель“ делается для социалиста утопией только тогда, когда он перестает быть социалистом » [П: XI, 268].

Тогда, разумеется, «конечная цель» не только утопия, но вредный «догматизм» и опасная «ересь» и что угодно «критикам» разного толка.

«Историческая миссия наших „критиков“ заключается в „пересмотре“ Маркса для устранения из его теории всего ее социально-революционного содержания. Маркс, имя которого с увлечением повторяется теперь пролетариями всех цивилизованных стран; Маркс, который призывал рабочий класс к насильственному низвержению нынешнего общественного порядка; Маркс, который, по прекрасному выражению Либкнехта, был революционером и по чувству и по логике , этот Маркс очень несимпатичен нашей образованной мелкой буржуазии, идеологами которой являются гг. „критики“. Ее отталкивают его крайние выводы; ее пугает его революционная страсть. Но „по нынешним временам“ трудно обойтись и совсем без Маркса: его критическое оружие необходимо в борьбе с охранителями всех реакционных цветов и с утопистами разных народнических оттенков. Поэтому надо очистить теорию Маркса от ее плевел; надо противопоставить Марксу – революционеру Маркса – реформатора , Маркса – „ реалиста “. „ Маркс против Маркса “! И вот закипает работа „критики“» [П: XI, 269].

Русские «критики» имели и свою специфическую задачу. Если западноевропейский критик Бернштейн нуждался в Марксе, благословляющем отказ от революционных методов борьбы, оправдывающим их возведение практических повседневных завоеваний в принцип, в своего рода «конечную цель», замены революционных методов – реформизмом, то для российских критиков, представлявших молодую буржуазию России, нужно было сверх того и нечто другое.

«Они „пересмотрели“ теорию Маркса с точки зрения „ реализма “, и в результате их „пересмотра“ получилась такая доктрина, которая, давая „ положительное объяснение “ капитализму , в то же время отказывается объяснить его „ неизбежное падение “, анализировать его с его „ преходящей стороны “. С этой стороны „ пересмотренный “ нашими „ критиками “ Маркс анализирует только старые , до-капиталистические способы производства и вырастающие на их основе политические формы . Таким образом, наш „неомарксизм“ является самым надежным оружием русской буржуазии в борьбе ее за духовное господство в нашей стране» [П: XI, 270 – 271].

Совершенно правильно отмеченная Плехановым специфическая потребность русской буржуазии и выдвинула это неестественное сочетание обездушенного «марксизма» с западноевропейскими буржуазными учениями в головах «легальных» критиков.

Как правильными оказались слова Плеханова, которыми он заканчивает свою критику Струве:

«г. Струве стоит за „социальную реформу“. Мы уже знаем, что эта пресловутая реформа не идет дальше штопанья буржуазной общественной „ткани“. В том виде, какой придается ей в теории г. П. Струве, она не только не угрожает господству буржуазии, но, напротив, обещает поддерживать его, содействуя упрочению „ социального мира “. И если наша крупная буржуазия до сих пор и слышать не хочет об этой „реформе“, то это не мешает нашему „ неомарксизму “ быть лучшим и самым передовым выражением общих специально-политических интересов буржуазного класса, как целого . Теоретики нашей мелкой буржуазии видят дальше и судят лучше, чем дельцы – вожаки крупной. Поэтому ясно, что именно теоретикам нашей мелкой буржуазии будет принадлежать руководящая роль в освободительном движении нашего „ среднего класса “. Мы нисколько не удивимся, если тот или другой из наших критиков дойдет в этом смысле до степеней весьма „ известных “ и станет , например , во главе наших либералов » [П: XI, 271].

Они, действительно, дошли до степеней «известных» во всех отношениях, они гораздо ранее, чем сама буржуазия, «европеизировали» свои взгляды и именно в качестве усвоившего науку, умудренного опытом Запада наша мелкобуржуазная интеллигенция стала во главе движения буржуазии.

На этом и закончим изложение борьбы Плеханова с легальным марксизмом, в защиту «конечных целей» пролетарского движения. Обещанная им четвертая статья, в которой он думал разобрать,

«как понимали основатели научного социализма те „ скачки “, которые называются социальными революциями , и как они представляли себе будущую социальную революцию пролетариата » [П: XI, 272],

не появилась. Подробно об этом он говорит в своем предисловии ко II изданию «Коммунистического Манифеста», о котором мы уже выше говорили.