Этьен Доле склонил над греческой рукописью свой упрямый лоб, на котором мысль, воля и постоянные усилия сформировали глубокую складку. Рядом с ним, на табурете, склонив голову в грациозной позе, сидела за вышиванием Авет. Отец и дочь, занятые своими делами, не обращали никакого внимания на отдаленный шум, доносившийся снаружи.
– Не утруждай себя, девочка, – время от времени говорил дочери Доле.
Но еще чаще Авет вставала и молча клала свою прохладную руку на падающий лоб Доле.
– Ты заработался сегодня, папа; я хочу, чтобы ты закрыл книги.
Но мыслитель не пожелал подчиняться воле дочери:
– Я еще не разбросал достаточно зерен, не распространил достаточно света.
Она вздохнула и снова принялась за свою работу.
Находившийся в расцвете сил Доле проявлял странную поспешность, какое-то дикое желание закончить начатую работу.
– Дни мои сочтены, – не раз повторял он, не давая никаких пояснений.
Между тем в этот день именно он прервался, когда Авет принесла лампу. Пробило четыре часа. Канун вечера было темным.
– Девочка моя, я удивляюсь, что мы долго не видим Лантене. А он обещал мне прийти.
– Если обещал, значит, придет, – просто ответила девушка.
Но в этой незатейливой фразе вместилась целая поэма о любви и доверии.
– Конечно. Хотя что-нибудь могло ему помешать.
– Что же это может ему помешать?
– Почем мне знать? Даже какая-нибудь мелочь.
Она, мило улыбнувшись, покачала головой.
– Нет, отец, нет. Никакая мелочь не остановит Лантене по дороге в этот дом.
Теперь уже Доле улыбнулся.
– Стало быть, ты предполагаешь, что чары, влекущие его сюда, всемогущи?
– Уверена в этом, – очаровательно улыбнулась девушка.
– Какая гордячка! – пошутил Доле.
Авет положила отцу руку на плечо.
– Нет, отец, я не гордячка; я просто уверена: если бы Лантене слышал меня, он не сказал бы, что я тщеславна.
– Он подумал бы об этом.
Девушка покачала головой и посерьезнела.
– Тем более не подумал бы. Он мне говорил, что я правильно делаю, доверяя ему. Если бы он не был достоин такого же уважения, как и любви, я любила бы его меньше. Да и ты, папа… Но что это ты меня дразнишь? Ты же думаешь о нем так же хорошо, как и я.
– Я считаю его самым честным, самым искренним парнем среди живущих на этой земле, – серьезно сказал Доле. – И когда я вынужден буду покинуть тебя, то, не задумываясь, оставлю ему заботу о твоем счастье.
– Почему ты говоришь мне это, отец? – удивилась Авет.
– Потому, дорогая дочка, что ты стала уже взрослой женщиной по суждениям своим и по отзывчивости сердца, хотя возрастом ты еще ребенок.
– Только поэтому?
– Другой причины у меня не было.
В это время раздался негромкий стук в дверь.
– Я пойду открывать? – спросила Афет.
– Открывай.
Через несколько секунд в комнате появился антенне. Его сопровождал Манфред.
– Мы уже начали беспокоиться о тебе, сын мой! – сказал, улыбаясь, Доле. – Садитесь, Манфред, друг мой.
Лантене обнял Авет, потом сел и посмотрел на Доле.
– Дочка, пойди-ка помоги матери кухарничать. Твоя помощь будет нелишней, потому что сегодня вечером у нас займут место за столом добрые друзья.
Авет повиновалась, успев послать своему молодому человеку воздушный поцелуй, на который Лантене, чем-то сильно обеспокоенный, не ответил.
– Ты хочешь сказать мне нечто важное? – спросил Доле, когда они остались втроем.
– Да, отец… Но пусть лучше скажет Манфред.
Доле вопросительно посмотрел на Манфреда.
– Я приехал из Мёдона, – начал тот.
– Мэтр Рабле не приезжал уже две недели… Это плохо… Как у него идут дела?
– Мэтр, – продолжал Манфред, не отвечая на заданный вопрос, – я отобедал там с двумя важными персонами…
– О! Они, должно быть, и в самом деле важные, если вы так оживились…
– Судите сами. Одного из них зовут Кальвин, а другого – Игнасио Лойола…
Доле содрогнулся:
– Игнасио Лойола!
– Да… И одно его имя приводит вас в трепет… В самом деле, это единственный человек, которого в наши дни надо бояться.
Манфред подошел к Доле.
– Мэтр, – сказал он тихо, – вам надо бежать.
– Бежать!.. Мне!..
– Да. Я знаю все, что вы можете мне сказать… Знаю дух драки и самопожертвования, воодушевляющий вас. Но я не знаю, на какой хитроумный маневр пойдет этот Лойола… И я боюсь!.. Послушайте, мэтр. Этот человек хвастается, что к его высказываниям прислушивается король. И это похоже на правду. Лойола хочет вашей смерти.
Доле встал.
– Я знал это, – просто сказал он. – Лойола – очень умный человек… Я следил за каждым его шагом, знакомился с его работами…И я считаю, что меня прославит такой противник, как этот человек! Он хочет моей смерти! Точнее сказать: хочет гибели моей типографии. В моем лице он пытается уничтожить науку и книгу.
– Отец, надо бежать!
– Никогда! – мягко оборвал Доле. – В религии деспотов есть свои мученики. Наука, освобождающая людей, должна иметь своих…
Лантене встал в свою очередь, взял Доле за руку и показал на дверь, из которой вышла Авет. Этьен Доле побледнел.
– Моя жена! – прошептал он. – Моя дочь!
– Отец, – спросил Лантене, – считаете ли вы, что имеете право жертвовать двумя нежными и любящими существами? Считаете ли вы, что можете без угрызений совести принести в их жизни подобную катастрофу?..
Доле возбужденно ходил по комнате.
Мало-помалу он успокоился.
– Лойола, – продолжил он, – один из тех знаменитых людей, которые оставляют на человечестве неизгладимую печать своей воли. Но эти люди хотят лишь собственного прославления, а вовсе не счастья человечества. Эти люди веками задерживают приход правды или вообще устраняют истину… Человечество стремится к идеалу, столь далекому, столь непонятному, что мир едва осмеливается его обозначить. Временами оно чувствует шок, потом, когда потрясение пройдет, человечество отправляется дальше, свято веря, что дорога по-прежнему верна… Но дорога уводит человечество в сторону… Отклонение, очень небольшое при старте, становится огромным через пятьдесят или через сто лет…И тогда необходима революция в умах и нравах, позволяющая человечеству вернуться на истинный путь… Да, конечно, этого Лойолу можно назвать бичом, сравнимым с самыми страшными убийцами. Но он убивает по-своему. И самое страшное в нем то, что он хочет убить не только тело. Он хочет добраться до сознания.
Доле спокойно развивал свои мысли.
Лицо его просияло. Манфред и Лантене смотрели на него с трогательным восхищением.
А Доле продолжал:
– Благодарю тебя, сын мой, за то, что напомнил о моих многочисленных обязанностях. Ты прав. Я не могу принести в жертву свою жену и свою дочь… Я уеду…
– Когда? – оживился Лантене.
– Завтра.
– Уезжать надо сейчас же, немедленно! – настаивал Манфред.
– Торопиться нечего… Лойола действует медленно… Завтра – самое время.
Доле внимательно огляделся.
– Сегодня вечером, – сказал он, – мы вместе поужинаем. Я хочу еще раз посидеть за столом в такой желанной для меня обстановке: мои любимые поставцы, скульптурные украшения лестницы, заставленный самыми дорогими для меня книгами стол с витыми ножками, шпалеры… Хочу попрощаться со всем этим… Мне будет недоставать только мэтра Алькофрибаса…
В этот самый момент раздался громкий стук в дверь. Доле вздрогнул. Манфред, обнажив шпагу, пошел открывать.
– Я уж думал, что никогда не доберусь сюда! – загрохотал веселый голос. – Этот мул столь же упрям, как и мессир Кальвин, и столь же коварен, как наш великий Лойола…
– Мэтр Рабле! – обрадовался Доле, и лицо его прояснилось.
– Собственной персоной! Если только не сам сатана! Потому как надо быть сатаной, чтобы пускаться в подобные путешествия.
– Надо, чтобы повод, вытолкнувший вас из уединения, был достаточно серьезен.
– Вижу по вашим лицам, – сказал Рабле, – что вы как раз обсуждали именно тот вопрос, который и привел меня сюда.
– Да, я готов бежать, – сказал Доле.
– Хорошо… Мне стало легче дышать… А еще больше – оттого что из кухни доносится запах, достойный, по моему убеждению, королевского носа. Но сначала покончим с делами… Итак, сегодня, после отъезда вот этого висельника, – он указал на Манфреда, – мне пришли в голову разные мысли, и уже сложилась целая философская глава, которую стоило бы добавить к книге о Пантагрюэле, когда… Но чем это, черт возьми, пахнет из кастрюль мадам Жюли?
– Да это просто жаворонки, обложенные кусочками свиного сала. Их готовят в соусе на дне кастрюли… – улыбнулся Этьен Доле. – Жена преуспела в приготовлении этого блюда.
– Достойная женщина! А знаете ли вы, мэтр Доле, что я предпочитаю жаворонков даже куликам? Их надо обложить салом и жарить на медленном огне в собственном соку. Добавлять к ним какие-либо варварские соусы – преступление.
– Мэтр Рабле, – сказал Доле, – новость, которую вы привезли, должна быть очень важной для меня.
– Да вот она. Человек двадцать вооруженных людей вломились в мой дом. Они пришли арестовать мессира Кальвина, но тот за три часа до их прихода уехал по Женевской дороге. Их проворство дало мне повод опасаться, что подобные действия могут быть осуществлены не только в Мёдоне. Поверьте мне, друг, время торопит.
– Завтра! – отрезал Доле.
Рабле задумался.
– Завтрашний день очень далек! – наконец проговорил он.
– Я решил уехать завтра, – отрезал Доле. – Перед женщинами – ни слова. Вы, Лантене и Манфред, будьте здесь в десять утра. Доверяю вам самое ценное, что у меня есть. Я же уеду с рассветом.
– Мы будем вас сопровождать, – сказал Лантене.
– Нет, друг мой… Прошу вас… Сделайте так, как я хочу.
– Приказывайте, отец!
– Итак, я уеду на рассвете и постараюсь добраться до Швейцарии. Оттуда я отправлюсь на юг, в Италию, и приеду во Флоренцию. Вы, Лантене, поедете через восемь дней и присоединитесь ко мне с двумя самыми дорогими для меня созданиями, которых я вам доверю… Ну, а теперь попрощаемся, и – ни слова больше обо всем этом…
Четверть часа спустя вокруг стола, освещенного полным светом всех ламп… Если бы кто-нибудь услышал их веселую застольную беседу, то никогда бы не догадался о драматических событиях, занимающих их думы…