Манфред и Лантене удалились около полуночи.
Ну а Рабле приготовили постель, как это всегда происходило, когда он допоздна засиживался за философской беседой с Доле.
На рассвете Доле поднялся.
– Схожу в университет, исправлю корректуру, – сказал он жене.
Он пожал руку Рабле и вышел. Жюли посмотрела ему вслед без тени беспокойства. Доле часто уходил по утрам в свою типографию, располагавшуюся в университете. Авет в этот час еще спала глубоким сном.
За ночь Этьен Доле хорошенько обдумал план бегства. Он намеревался выйти из Парижа пешком, дойти до первой деревушки, купить там лошадь и отправиться прямо в Швейцарию.
Когда он вышел на улицу, было еще темно. Он не прошел и сотни шагов, как две тени отделились от стены, а мгновение спустя Манфред и Лантене настигли печатника.
– Я беспокоился, – объяснил Лантене, – и мы всю ночь дежурили на улице.
– Милые мои!
– Самое время уезжать! – вмешался в разговор Манфред. – Вокруг дома все время бродили какие-то подозрительные субъекты. Возможно, через два часа будет уже поздно…
– Верно! – согласился Лантене. – И ничто не доказывает, что за нами уже не следят…
Все трое остановились и внимательно осмотрелись вокруг. Улица казалась мирной; все дома были заперты; в некоторых окошках то тут, то там мерцали слабые огоньки…
– Надо разделиться, – решительным тоном предложил Доле.
– И я так думаю, – сказал Манфред. – Легче ведь заметить трех человек, чем одного.
– Отец, – ответил на это Лантене. – Вы оставляете под моей защитой мадам Жюли и Авет. Как вы думаете, не безопасней ли вывести их из дома немедленно? Возможно ведь, что люди короля уже направляются к вашему жилищу…
– Значит, ты полагаешь, что они осмелятся мучить женщин? – воскликнул, останавливаясь, Доле. – Если это так…
– Нет, нет, я так не думаю, – перебил его Лантене. – Им нужны вы, только вы. Но, в конце концов, лучше уж избежать ненужных эмоций…
– Ты прав, сын мой…
– Хорошо! Через час они будут в безопасности…
– Теперь расстанемся, друзья… Лантене, сын мой, доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть…
Лантене был слишком взволнован, чтобы говорить. Он бросился в объятия Доле. Потом Доле пожал руку Манфреду и удалился.
– Всё спокойно, – заметил Манфред. – Надеюсь, всё пройдет хорошо.
– Да! Но как ты сказал только что, сейчас – самое время! Пойдем за Авет и ее матушкой и отведем их во Двор чудес! Там они в полной безопасности будут ждать отъезда…
– И я так думаю.
В этот самый момент появился мужчина.
Он шел в том направлении, куда удалился Доле. Он пошатывался и вполголоса напевал застольную песню.
– Хм! – буркнул Манфред. – Он действительно пьян или только пытается таким казаться?
Он подошел к пьяному и положил ему руку на плечо.
– Еще слишком рано, – сказал ему Манфред, – чтобы так петь.
– О-ля! – хриплым голосом воскликнул пьяный. – А вы, что ли, платили за выпивку? Гляди, гляди-ка! Да это же знаменитый Манфред!
– Трико! – признал пьяницу Манфред.
Это и в самом деле был Трико, которого наши читатели могли мельком увидеть во Дворе чудес.
– Тюнский король вас приветствует, – король нищих разразился хохотом. – Хотите выпить с моим величеством?
– Возвращайся лакать свое вино, – сказал успокоенный Лантене, после чего он вместе с Манфредом удалился, оставив орущего песни пьяницу.
Друзьям было достаточно, что они встретили Трико, а не приспешника главного прево…
Едва они исчезли, Трико перестал петь, выпрямился и, не качаясь, поспешил за Доле.
А Манфред и Лантене в двадцати шагах от дома печатника заметили бродягу. Увидев друзей, он устремился к ним с хныканьем:
– La caritá, signor mio! [Милости, мой господин! (ит.)]
– Убирайся просить милостыню у дьявола! – отогнал его Манфред.
Нищий, казалось, понял и, жалобно причитая, удалился.
Молодые люди постучали в двери дома Доле, больше не интересуясь нищим. А тот притаился за поворотом улочки и внимательно наблюдал оттуда за действиями Лантене и Манфреда. Он видел, как друзья вошли в дом, после чего отправился к особняку главного прево.
Этим нищим был Тит Неаполитанец.
Этьен Доле спокойно шел к городским воротам. Он решил подойти к ним в момент открытия, а потому не торопился. Он миновал мосты и подошел к университету.
Там было тише и спокойнее, чем в уже проснувшемся городе. Студенты поздно ложились, но и по утрам вставали поздно, и только час начала занятий вырывал их из постелей.
Доле прошел перед своей типографией. Сердце его сжалось при мысли, что он оставил все свои работы незаконченными. Доле захотелось бросить последний взгляд на тот закоулок, в котором находилась входная дверь.
Он вздрогнул от удивления и беспокойства. В чем дело? Дверь в глубине закоулка была открыта. Большой зал типографии с деревянным печатным прессом был широко открыт и ярко освещен. Два человека ходили по залу. Доле узнал их.
– Брат Тибо и брат Любен, – буркнул он.
Этьен Доле обладал той хладнокровной отвагой, которая оценивает опасность и направляет прямо на препятствие, которое она готова преодолеть. Доле бесшумно вошел в закоулок, остановился у двери и убедился, что монахи были одни. Они были заняты странной работой.
Они открыли небольшой тюк, в котором, видимо, принесли книги и брошюры. Они доставали пачки этих книг и расставляли их по полкам.
Доле вошел в типографию.
– Спасибо, братья мои, – начал он спокойным голосом. – Я как раз собирался сегодня утром навести порядок на полках.
Брат Тибо, державший кипу книг, от неожиданности уронил их на пол. Брат Любен, расставлявший книги на полке, обернулся. Оба оцепенели от изумления, побледнели и словно лишились дара речи.
– А с каких это пор, – продолжал Доле, – монахи стали взламывать двери? Как вы сюда вошли?..
– О, простите, мэтр, – забормотал брат Тибо.
– Как вы вошли? – повторил свой вопрос Доле. – Отвечайте! Или я поступлю с вами, как с ночными грабителями, и вы не выйдете отсюда живыми!
Шпага, блеснувшая у Доле под плащом, убедила благородных негодяев, что угроза серьезна.
– Нам открыли дверь! – жалобным голосом ответил брат Тибо.
– А что вы здесь делаете? Кто открыл вам дверь?
Доле нагнулся над распакованным тюком, откуда монахи брали книги.
Он взял одну из этих книг и побледнел.
– О, подлецы! – процедил он.
Все принесенные томики пропагандировали Новое учение. Каждого, у кого обнаруживали хоть одну из этих проклятых книг, приговаривали к пожизненному заключению. А если таким изданием владел книгопечатник, его ожидала смерть…
Доле всё понял. Он задумчиво посмотрел на монахов; в его взгляде не было ненависти, а только лишь некое болезненное удивление.
– А я вас сажал за свой стол! – сказал он. – И вы приходили ко мне как друзья, вы дружески жали мою руку…
Монахи растерянно переглянулись.
– Мэтр, – пробормотал Тибо, – нас вынудили…
– Вынудили! Кто же мог вас вынудить стать подлецами!.. Говорите, говорите же, мерзавцы!
Рука Доле опустилась на плечо монаха, и тот чуть не присел от мощного нажима.
– Преподобный Игнасио де Лойола! – крикнул наконец брат Тибо, взвыв от боли.
Доле резко оттолкнул монаха, который со стоном отлетел к стенке. Брат Любен сжался в темном углу. Доле скрестил руки на груди, голова его упала на грудь.
У него отошел на второй план гнев на монахов, статистов его мыслей, винтиков в чудовищном механизме ненависти, окружившем его. Его гнев улетел выше, до того самого Лойолы, который его преследовал, до короля Франциска, который, поклявшись печатнику в дружбе, дал ему привилегию на выпуск книг, а теперь позволяет действовать зловещим силам тьмы просто из трусости!
Горячее желание борьбы овладело им. Он чувствовал себя в состоянии противостоять самому Лойоле. И Доле больше не хотел бежать.
Внезапно он выпрямился, в глазах его блеснула отвага. Он взял три книжки их тюка и спрятал их под плащом. Он пойдет в Лувр. Он проникнет к королю, чего бы это ему ни стоило, он расскажет о западне, бросит эти книжки к ногам короля и скажет: «Сир, неужели мы отданы теперь на волю фанатичного испанца? Неужели подобные гнусности безнаказанны и этот иностранец мечтает сжечь половину Франции ради другой ее половины?»
Не занимаясь больше испуганными монахами, он направился к выходу на улицу.
На небе просыпался серый рассвет. В его тусклом свете Доле заметил в конце улочки отряд из дюжины стражников, опиравшихся на алебарды.
– Слишком поздно! – тихо проговорил Доле.
Инстинктивно он хотел затворить дверь… Но дверь застряла. И тогда Доле заметил человека, одетого нищим. Доле не раз подавал ему милостыню. Нищий уперся плечом в дверь и не позволял закрыть ее.
Этим оборванцем был Трико, тюнский король.
В это время ночные стражники проникли в заулок и ворвались в типографию. Секунду спустя перед Доле, руки которого были скованы за спиной железной цепью, появился офицер. В руках он держал какую-то бумагу.
– Простите меня, месье, – сказал офицер, – но я, по приказу короля, вынужден арестовать вас.
– Хорошая работа! – раздался громкий голос. – Обыскать типографию!
Доле повернул голову к говорившему и узнал главного прево. Рядом с Монкларом Доле увидел человека, до подбородка закутанного в просторный плащ. Лицо этого человека скрывала маска.
– Пусть обыщут и месье Доле! – сказал человек в маске.
– Если бы обыскали вашу совесть, – недрогнувшим голосом произнес Доле, – там бы нашли больше преступных мыслей, чем запрещенных книг, принесенных сюда по вашему приказу, месье де Лойола.
Человек в маске вздрогнул.
А Монклар обернулся к своеобразному походному секретарю, уже готовому вести протокол задержания.
– Пишите, – приказал Монклар, – пишите, что проклятое демоническое знание позволило обвиняемому узнать преподобного отца Игнасио Лойолу, хотя тот тщательно замаскировался, что каждый присутствующий может засвидетельствовать. Пишите, что обвиняемый бесчестил преподобного отца.
– А еще напишите, – вмешался Доле, – что главный прево Парижа, представитель короля Франции, только что стал соучастником гнусного обмана.
Тем временем офицер расстегнул плащ Доле. Он вынул из внутреннего кармана три книги, которые несчастный положил туда несколькими минутами ранее, чтобы отнести Франциску I. Лойола жадно схватил их и торжествующе вскрикнул.
– Смотрите! – показал он книги Монклару. – Обвиняемый не сможет это отрицать. На нем было три экземпляра, которые он, вне всяких сомнений, намерен был отнести какому-нибудь бедняге… К счастью, мы спасли еще одну заблудшую душу!
– Пишите! – указал Монклар секретарю.
Доле закрыв глаза, чтобы никто не увидел охватившего его возмущения…
Здесь же оказался и тюк, принесенный братом Тибо и братом Любеном… Из него вынули книги, завернули в отдельный пакет и запечатали королевской печатью.
– Инквизитор веры оценит их содержание, – строго произнес Лойола.
– А вас? – откликнулся Доле. – Вас кто будет судить?
– Пойдемте, месье, – мягко сказал офицер, дотронувшись до руки Этьена Доле.
– Куда вы меня поведете?
– В Консьержери, – ответил за офицера Лойола.
Доле повернулся к нему.
– Месье, – медленно произнес он, – вы торжествуете. Скорее сегодня торжествует дух злодейства. С именем Господа, предписывающего доброту и любовь к ближнему, к первому, как и к последнему из пришедших, вы идете, оставляя за собой руины, убивая и сжигая. В эти минуты вы совершаете новое преступление. Вы еще добавите к нему много других. Ваши последователи, переняв мерзкую традицию убийства, открываемую вами, попытаются усовершенствовать ваше дело. Вы хотите убить науку, вечную и незыблемую истину… Так вот я, Этьен Доле, жертва вашего обмана и вашей ненависти, пленник, скованный цепью, заявляю вам, что ваши преступления напрасны. Ваше коварство тщетно. Вы это знаете столь же хорошо, как и я. Это принесет вам и вашим единомышленникам заслуженное наказание; осознание того, что вы бесполезно крутитесь в беличьем колесе. Напрасно вы гасите все свечи! Высшая правда все равно дойдет до людей. Вслед за мрачными веками мерзости и невежества придет время, когда освобожденная мысль ворвется в чистые дали науки. Вы убьете меня, но ведь и вы умрете. Придет день, когда ваше имя станет синонимом бесчестия и стыда. И тогда люди добрым словом помянут память Доле! Вот что я хотел вам сказать. Подумайте над моими словами в ту ночь, когда у вас проснется сознание. Идемте, месье, – обратился он к офицеру, – ведите меня в Консьержери. В то время как месье де Лойола сам запрет себя в узилище из бешенства и стыда.
Стражники увели Этьена Доле.
Игнасио де Лойола взял за руку Монклара.
– Месье, – сказал он с жаром, – если этот человек убежит, то вместо него сожгут на костре вас!
Полчаса спустя Этьена Доле втолкнули в каменный мешок площадью всего в несколько квадратных футов и старательно приковали к стене.
– О, истина! – горько проговорил он. – Увы, ты еще далека!
Потом перед его глазами возникли образы жены Жюли и дочери Авет. И тогда этот железный человек размяк.
Его глаза подернулись пленкой. А мысли вылились в два слова, произнесенных словно молитва агонизирующего:
– Жена!.. Дочка!..