По излучинамъ Кубани, отъ воронежскаго редута внизъ до Бугаза, почти на 300 верстъ длиною, Чепѣга поставилъ радъ кордоновъ, получившихъ названіе Черноморской Кордонной Линіи. Въ верхніе кордоны Чепѣга ставилъ отъ 50 до 60 казаковъ, при старшинѣ, а въ нижніе -- отъ 25 до 30 чел. Кордоны окапывались глубокимъ рвомъ, съ бастіонами, обсаженными колючимъ терновникомъ; внутри ставили житье для людей о навѣсы для лошадей. Между кордонами въ болѣе опасныхъ мѣстахъ насыпали батареи и ставила пикеты. Батареи -- это были тѣ же кордоны, только вооруженные пушками; что касается "бикетовъ", то они были гораздо меньше, на 8--10 защитниковъ, и походили на круглыя, точно врытыя въ землю корзины, окруженныя небольшимъ ровикомъ. Надъ каждымъ изъ названныхъ укрѣпленій возвышались на четырехъ подпоркахъ такъ называемая "вышка". Посрединѣ ея камышовой крыши, подобранной кверху пучкомъ, торчалъ шпиль съ перекладиной. На обоихъ копнахъ перекладины качались плетеные шары, въ родѣ коромысла съ ведрами. Это вѣстникъ тревоги, "маякъ", какъ его называли казаки. Когда сторожевой завидитъ съ вышки непріятеля, онъ кричитъ: "Черкесы. Богъ съ вами!" -- "Маячь же, побоже!" отвѣчали ему внизу. Шары поднимались вверхъ: они "маячили" треногу, на нѣкоторомъ разстояніи отъ укрѣпленія врывалась въ землю высокая жердь, обмотанная пенькой и сѣномъ и извѣстная подъ именемъ "фигуры". Если въ темную ночь нопріятель прорвалъ гдѣ-нибудь Линію, прежде всего загорались "фигуры", проливая багровый свѣтъ по берегу. Учащенные выстрѣлы, топотъ коней, крики, ревъ быковъ, блеяніе баранты -- вотъ признаки ночной тревоги! И часто на зеленомъ холмѣ, возлѣ "фигуры", стоитъ покачнувшись крестъ: то палъ въ одиночномъ бою постовой казакъ. На всемъ длинномъ протяженіи Кордонной Линіи раскинулись плавни и болота, покрытыя непрогляднымъ лѣсомъ камыша, скрывавшимъ въ своихъ трущобахъ дикаго кабана. Воздухъ пахнетъ гнилью; миріады комаровъ и мошекъ носятся тучами, не щадя ничего живаго. Въ такомъ то краю проводили черноморцы жизнь, въ трудѣ, лишеніяхъ, вѣчной опаскѣ. Пластуны въ своихъ поискахъ за черкесомъ рыскали по плавнямъ, гдѣ на каждомъ шагу натыкались на дикихъ звѣрей, угрожавшихъ страшными клыками. Бывали случаи, что храбрецы, обознавшись, стрѣляли другъ въ друга. А сколько было тамъ потрачено удальства, хитрости, терпѣнія -- про то вѣдаетъ лишь мать сыра-земля, сокрывшая ихъ кости!
По ту сторону Кубани жили горскіе народы разнаго наименованія: шапсуги, бжедухи, абазинцы, нахтухайцы и др. Всѣ они признавали своимъ верховнымъ повелителемъ турецкаго султана, владѣвшаго тогда Анапой. Аланскому пашѣ было поручено наблюдать и управлять черкесскими народами. Однако горцы были послушны только тогда, когда паша принималъ ихъ сторону или же явно поощрялъ вражду къ русскимъ. Во всѣхъ остальныхъ случаяхъ они дѣлали, что хотѣли. До переселенія войска закубанскіе горцы привыкли пользоваться лугами и пашнями по сю сторону Кубани, даже временно здѣсь проживали. Съ прибытіемъ русскихъ черкесы собрали свой хлѣбъ, забрали хозяйство и ушли безъ всякой вражды. Первое время сосѣди жили какъ будто въ ладу. Черкесскіе князья частенько наѣзжали въ Екатеринодаръ, гдѣ всегда находили радушную встрѣчу. Они толковали, какъ бы лучше сохранить миръ, "кунакались", пили, ѣли, послѣ чего возвращались довольные къ себѣ въ горы. Многіе князья напрашивались въ русское подданство, клялись соблюдать вѣрность, бывали даже случаи переселенія цѣлаго племени, только все это продолжалось не долго. Отчасти природное хищничество, старая привычка пощипать сосѣда, отчасти подстрекательства турокъ вызывали частые набѣги закубанцевъ, отчего жизнь въ Черноморіи рано сложилась на военную ногу. Особые вооруженные отряды охраняли всю ночь станицы; всѣ находившіеся въ пути еще до солнечнаго заката собирались подъ защиту ближайшаго кордона; пограничные поселенцы ходили не иначо, какъ вооруженные съ головы до ногъ. Въ темныя ненастныя ночи, пробираясь между нашими секретами, черкесы воровали скотъ, уводили плѣнныхъ, увѣчили, мучили несчастныя жертвы. Бывали примѣры, что, подрѣзавъ! плѣннымъ жилы, бросали ихъ въ плавняхъ на съѣденіе комаровъ, а кого уводили въ горы, того ожидало мучительное рабство. Кордонная служба съ каждымъ годомъ становилась все труднѣе и труднѣе: болѣе опасные кордоны пришлось усилить до 200 защитниковъ; во многихъ мѣстахъ насыпали новыя батареи, увеличили число пикетовъ. Съ первымъ свѣтомъ дня сторожевой поднимался на вышку, откуда зорко глядѣлъ на Кубань. Когда же наступали сумерки, спѣшенные казаки расходились съ постовъ и украдкой залегали берегъ въ опасныхъ мѣстахъ, по 2--3 чел. вмѣстѣ. Это "залога". Казаки, оставшіеся на постахъ, держали лошадей въ сѣдлѣ, чтобы по первому выстрѣлу скакать сломя голову, куда призываетъ опасность. Кромѣ того, вдоль Линіи, по прибрежнымъ тропинкамъ, или "стежкамъ", сновали конные разъѣзды. Стежки прокладывались по мѣстамъ скрытнымъ, между кустарникомъ, камышомъ. Разъѣздахъ дѣлали частую смѣну, потому что горцы имѣли обыкновеніе подстерегать на засадахъ. Перекинутъ черезъ стежку арканъ либо лозу, пропустятъ мимо себя разъѣздъ, потомъ гикнутъ и гонятъ на аркань, отчего всадникъ съ лошадью падаютъ на землю. Послѣ такихъ случаевъ казаки стали ѣздить гуськомъ на далекомъ разстояніи другъ отъ друза. Послѣдній разъѣздъ снималъ залогу, но въ сильные туканы залога не снималась вовсе, разъѣзда ходили до полудня. Зимой, когда Кубань покрывалась льдомъ и можно было ожидать нападенія въ большихъ размѣрахъ, пѣшія залоги замѣнялись усиленными разъѣздами.
Ни темень, ни вьюга, ни стужа -- ничто не избавляло казаковъ отъ трудностей кордонной службы. На кордонѣ хоть бывало жилье, сходились люди, дымилась труба -- можно отогрѣться, отвести въ бесѣдѣ душу. Но вотъ вернулся изъ поиска казакъ на свой пикетъ, гдѣ нѣтъ другаго пріюта, кронѣ шалаша: разведетъ огонекъ, подсядетъ мрачный, съ тяжелой думой, съ морщинами на лбу. Онъ голоденъ, усталъ, продрогъ. Хорошо еще, если подойдетъ котъ да замурлычитъ, тогда морщины на лбу расправятся, вспомнитъ родную семью, ему станетъ легче, онъ гладитъ кота по шерсткѣ... Черноморцы умѣли держаться противъ непріятеля даже въ этихъ корзинахъ, которыя назывались "бикетами". Приказный Сура съ десятью товарищами долго отбивался отъ скопища шапсуговъ, пробиравшагося на разгромъ Полтавскаго куреня. Казаки не обращали вниманія на обычное приглашеніе горцевъ: "Эй, Иванъ, гайда за Кубань!" и мѣткими залпами осаживали толпу при каждомъ ея натискѣ. Они не только отбились, но спасли Полтавскій курень. Послѣ того черкесы перестали нападать на пикеты, а, пускаясь въ набѣгъ, оставляли небольшія партіи для наблюденія, чтобы казака не могли оповѣстить сосѣдніе кордоны.
На первыхъ порахъ своего водворенія черноморцы имѣли право только защищаться, прогонять хищниковъ обратно, но самимъ ходить въ горы для наказанія или возвращенія своего добра строго запрещалось. Какъ Императрица, такъ и ея ближайшіе преемники, Императоры Павелъ, Александръ I, желали тишины, поддержанія сосѣдской дружбы. Однако кротостъ и уступчивость не повели ни къ чему, дерзость горцевъ только возрастала: азіаты повинуются лишь страху, уважаютъ только силу. Едва было снято запрещеніе, связывавшее насъ но рукамъ и по ногамъ, началась война, война безпощадная: черноморцы мстятъ за каждый набѣгъ; они вносятъ мечъ и огонь въ горные аулы, въ неприступныя лѣсныя трущобы, казнятъ хищниковъ, возвращаютъ добычу, предаютъ пламени ихъ запасы и селитьбы, послѣ чего отходятъ къ себѣ за Кубань. На короткое время водворялась тишина, черноморцы отдыхали. Теперь горцы, въ свою очередь, собираются въ силы, переходятъ цѣлыми отрядами Кубань, нападаютъ на станицы, на кордоны, гдѣ творятъ то же самое; встрѣтившись съ казаками, грудь съ грудью, бьются на смерть. И такъ -- изъ года въ годъ, десятки лѣтъ тревожной боевой жизни, пока черкесы не покинули Кавказъ. Для усиленія Линіи назначались егерскіе палки. Соединенныя дружины егерей и черноморцевъ много разъ водилъ преемникъ Чепѣги атаманъ Бурсакъ; имя его стало грозой въ горахъ Кавказа.
Однажды, по веслѣ 1809 года, вышковой Новогригорьевскаго кордона замѣтилъ, будто въ плавнѣ что-то зашумѣло, о чемъ дать знать постовому начальнику сотнику Пахитонову. Послѣдній тотчасъ выступилъ на встрѣчу черкесамъ и сдѣлалъ уже нѣсколько пушечныхъ выстрѣловъ, оповѣщая тѣмъ сосѣднія станицы, но потомъ, переговоря съ вышковымь, вернулся на постъ. Черкесовъ переправилось около 2 тыс., а казаковъ и солдатъ считалось только сто. Несмотря на свою малочисленность, защитники такъ удачно отбивались картечью, что непріятель продержался не болѣе получаса, послѣ чего отступилъ, потерявши около сотни раненыхъ и много убитыхъ. Пахитоновъ со своей слабой командой пустился прослѣдовать; сначала горцы отступали, потомъ, получивъ изъ-за Кубани подкрѣпленіе, дружно, какъ одинъ, бросились въ шашки. Пахитоновъ былъ районъ, казаки и артиллерійская прислуга перебиты. Изъ артиллеристовъ осталось только двое: одному пуля угодила въ сумку съ зарядами, отчего произошелъ взрывъ, растерзавшій канонира; другой лишился чувствъ. Лишь только артиллерія замолкла, горцы обскакали фланга и теперь уже смѣло врубились къ ряды. Они отбили пушку, сѣкли казаковъ, вязали плѣнныхъ. Правда, около 2-хъ сотенъ черкесовъ пало на штыкахъ и пикахъ, но нашихъ-то уцѣлѣло всего 25 человѣкъ, успѣвшихъ добѣжать до кордона. Пахитоновъ остался подъ стѣнами; команду принялъ штабсъ-капитанъ Фетисовъ. Всѣ уцѣлѣвшіе засѣли теперь съ ружьями въ самыхъ опасныхъ мѣстахъ; они еще надѣялись отстоять свое послѣднее убѣжище. Тогда черкесы перебросили въ кордонъ кучи зажженнаго навоза, отъ котораго загорѣлись постройки, и пожаръ распространился по всему кордону. При видѣ такой бѣды, Фетисовъ собралъ свою команду и объявилъ слѣдующее: "Братцы! Теперь все равно погибать -- отъ огня ли, отъ непріятеля. Спасайтесь, кто куда потрафитъ!" Растворили калитки, бросились изъ кордона, но лишь тремъ казакамъ да двумъ солдатамъ удалось какъ-то въ дыму проскочить къ обрыву, откуда они бросились прямо въ Кубань. Всѣ прочіе попали въ неволю. Новогеоргіевскій постъ былъ разграбленъ и сожженъ. Черкесы разнесли по горамъ вѣсть о взятіи кордона, съ пушкой, съ артиллерійскими запасами и уже мечтали разорить всю Черноморію. Чтобы посбавить у нихъ спѣси, ровно черезъ мѣсяцъ пятитысячный отрядъ подъ начальствомъ атамана Бурсака перешелъ на тотъ берегъ у Александровскаго поста. Тутъ находились конные и пѣшіе полки черноморцевъ при 6 орудіяхъ, батальонъ егерей и гарнизонная рота. На пути къ рѣчкамъ Шедуккѣ и Маттѣ атаманъ сжегъ нѣсколько ауловъ измѣнника Баты, много разъ клявшагося въ преданности Россіи. Жители удалились въ горы. Сначала черкесы вовсе не показывались, но дальше, пользуясь лѣсной мѣстностью, стали появляться партіями, около 500 чел. каждая. Бурсакъ шелъ впередъ, пролагая путь пушечными выстрѣлами. Онъ безъ пощады разорялъ аулы и жегъ всѣ протоны. Когда отрядъ уперся въ дремучіе, непроходимые лѣса, атаманъ остановился на ночлегъ. Горны собралось уже въ числѣ двухъ тысячъ; ихъ удерживали на должномъ разстояніи лишь пушечнымъ огнемъ. На другой день Бурсакъ опять вступилъ въ землю Баты. 18 ауловъ поплатились ю гибель Новогригорьевскаго поста. Множоство хуторовъ, пасѣкъ, запасы хлѣба, сѣна -- все было истреблено, до основанія. Черкесы потеряли въ схваткахъ болѣе 600 убитыхъ и до 800 раненыхъ. Отрядъ возвращался обремененный добычей; казаки гнали стада, быковъ, тысячи барановъ.
Въ томъ же году прибылъ въ Черноморію Новороссійскій губернаторъ Дюкъ-де-Ришелье, извѣстный устроитель города Одессы. Онъ надѣялся привлечь на свою сторону горцевъ мирными переговорами, для чего были вызваны въ Екатеринодаръ всѣ знатнѣйшіе закубанскіе владѣльцы. Генералъ уговаривалъ ихъ жить въ дружбѣ съ черноморцами, угощалъ, дарилъ цѣнными подарками, деньгами, и князья на все соглашались, пока ѣли и пили; вернувшись же за Кубань, ничего не исполнили. Мало того, нѣкоторые изъ нихъ подобрали 3 сотни самыхъ отчаянныхъ головорѣзовъ, прокрались возлѣ Петровскаго поста, гдѣ неподалеку засѣли въ топкихъ болотахъ ждать проѣзда генерала Конечно, приманкою служилъ богатый выкупъ за щедраго вельможу. Къ счастью, постовой начальникъ, есаулъ Иваненко, во-время провѣдалъ ихъ коварный умыселъ. Съ командой отборныхъ казаковъ, съ пушкой, онъ подошелъ къ мѣсту засады и послѣ залпа бросится на "ура!" Черкесы сразу побѣжали. Отважный сотникъ ринулся въ погоню, при чемъ захватилъ въ плѣнъ четырехъ наѣздниковъ. Всѣ 60 казаковъ получили отъ Государя по серебряному рублю, а Ивановкѣ дала крестъ. Въ память этого событія насыпали въ томъ мѣстѣ батарою, названную но имени генерала Емануиловскою.
Въ началѣ слѣдующаго 1810 года, вблизи Ольгина поста, вторгнулись въ предѣлы Черноморіи 4 тысячи горцевъ подъ начальствомъ самыхъ именитыхъ князей. Они раздѣлились по значкамъ на четыре партіи; пѣшіе стали по кордонамъ, конные понеслись грабить станицы. Полковникъ Тихонскій разослалъ во всѣ концы гонцовъ съ вѣстью объ опасности и въ то же время вырядилъ особаго гонца къ атаману. Этому послѣднему только и удалось добраться, потому что всѣ дороги оказалась перехвачены. Однако въ Ивановской станицѣ маіоръ Бахмановъ успѣлъ собрать жителей и свою небольшую регулярную команду. Горцы бросились поджигать дома; Бахмановъ дружнымъ ударомъ въ штыки заставилъ ихъ ретироваться и даже преслѣдовалъ огнемъ.
Между тѣмъ, Тіховскій, видя, что предстоитъ разореніе всего края, поспѣшно выступилъ противъ остальнаго скопища со всей своей командой; къ нему присоединился есаулъ Гаджановъ, прискакавшій на помощь съ Ново-Екатериннтскаго поста. Черкесы тотчасъ же атаковали небольшой конный отрядъ, состоявшій всего-то изъ 200 всадниковъ. Тиховскій, не въ первый разъ встрѣчавшій враговъ грудью, спѣшился; бывшее съ нимъ орудіе дало подъ-рядъ 3 картечныхъ выстрѣла. Черкесы, не ждавшіе такого отпора, стали поспѣшно подбирать убитыхъ, съ намѣреніемъ уходить, но въ это время перебѣжали Кубань пѣшіе резервы. Бой закипѣлъ снова, упорный, кровопролитный. Пѣшіе черкесы то изводили огнемъ, то кидались въ шашки, силясь раздавить кучку казаковъ. Послѣдніе чередовались черезъ ружье: убійственнымъ мѣткимъ огнемъ они сокращали число враговъ; картечь рвала толпу на куски. Прошелъ часъ, другой, третій -- казалось, никакія силы то могли разорвать тѣсное кольцо людей, готовыхъ умереть. На исходѣ четвертаго черкесы утомились, потеряли много убитыхъ; надежда на успѣхъ пропала. Они вторично приступали къ уборкѣ тѣлъ, какъ тутъ подскакала къ нимъ на помощь конная партія, отбитая маіоромъ Бахмановьшъ. У черноморцевъ опустились руки. Артиллерійскіе снаряды вышли, патроны были на исходѣ; почти половина казаковъ лежали ничкомъ, безъ движенія, остальные теряли силы; кто молча истекалъ кровью, кто громко призывалъ смерть. Несмотря на то, слабые остатки жизни вызвали послѣдній подвигъ. Полковникъ Тиховскій при помощи Гаджанова поднялся съ трудомъ на ноги, одушевилъ казаковъ и ударилъ съ ними "въ ратища". Черкесы, выдержавъ отчаянный напоръ, приняли ихъ въ шашки. Тогда весь израненный, собравъ послѣднія силы, Тиховскій ринулся съ уцѣлѣвшими казаками на проломъ. Разрубленный горцами, онъ палъ на полѣ чести, рядомъ съ нимъ его вѣрные сподвижники, заплатившіе своею жизнью за спасеніе края. Ихъ оказалось 140, кромѣ двухъ хорунжихъ и четырехъ есауловъ. Есаулъ Гадзрановъ съ 16 казаками, пользуясь темнотою ночи, успѣли скрыться, но большая ихъ часть перемерла идолѣ, отъ рань; всѣ же остальные, съ пушкой, уведены въ горы. Кромѣ того, изъ станицъ было увлечено тогда 60 плѣнныхъ, захвачено 2 тыс. рогатаго скота, 1 1/2 тыс. овецъ, сотня лошадей. Но и черкесамъ не дешево обошелся этотъ набѣгъ: оно покинули на мѣстѣ болѣе 500 убитыхъ, а сколько увезли съ собой, осталось неизвѣстнымъ. На мѣсто кроваваго побоища прискакалъ изъ Мышастовской станицы есаулъ Голубь, но все ужъ было кончено: мѣсяцъ освѣщалъ изрубленные трупы, тихо струилась по талому льду человѣческая кровь, смѣшиваясь съ грязью, а тамъ, къ сторонѣ рѣки, раздавался глухой конскій топотъ, прерываемый по временамъ ревомъ упрямыхъ быковъ, подгоняемыхъ ударами шашекъ. Нынче, это мѣсто украшено памятникомъ.
Жестоко отомстилъ Бурсакъ за кровь черноморскую, за разрушеніе мирныхъ селитьбъ. Ровно черезъ 4 недѣли онъ былъ ужъ за Кубанью, въ землѣ черченейцевъ и абадзеховъ. Занявъ оба берега рѣки Супъ, онъ отправилъ отсюда одну колонну вправо, другую самъ повелъ влѣво. Въ 6 часовъ утра обѣ колонны вступили въ дѣло. Застигнутые врасплохъ, горцы защищалось отчаянно; тѣ же, которые не успѣли вооружиться, спасались въ бродъ черезъ рѣчку. Ожесточились казаки. Они рубили враговъ, невзирая ни на полъ, ни на возрастъ. Бурсаку едва удалось спасти въ пылавшихъ аулахъ 14 мужчинъ и 24 женщины. Мѣдная посуда, турецкія ткали, бумажный холстъ, оружіе, рогатый скотъ, овцы, лошади -- были забраны казаками; все остальное предано безпощадному огню. Когда казаки вьючили добычу, кругомъ все пылало, горцы бѣжали въ лѣса. Потеря казаковъ въ этомъ дѣлѣ была ничтожная, а добыча велика. Изъ нея Бурсакъ выбралъ богатый лукъ со стрѣлами въ колчанѣ и отличное ружье въ подарокъ Дюкъ-де-Ришелье.
16 лѣтъ атаманствовалъ Ѳедоръ Яковлевичъ Бурсакъ. Много добра онъ сдѣлалъ родному краю, который любилъ какъ отецъ и устроилъ какъ мудрый хозяинъ. Богатырскаго роста, величавый и степенный, Бурсакъ, несмотря на свои преклонные годы, казался лѣтъ на 20 моложе, еще когда онъ гнулъ подковы и свалилъ однажды разъяреннаго быка. Подобно всѣмъ именитымъ украинцамъ того вѣка, атаманъ жилъ въ простотѣ, строго соблюдая обычаи старо-казацкаго быта, особенно по части гостепріимства. Герцогъ Ришелье при посѣщеніи Екатеринодара долженъ былъ два раза садиться за столъ, при чемъ гости, особенно французы, непривыкшіе къ малорусскому хлѣбосольству, высиживали за обѣдомъ и га ужиномъ по три часа. По обычаю, гостей обносила каждымъ кушаньемъ три раза; по третьему разу хозяинъ возглашалъ: "Во славу Святыя Троицы!" Въ эту минуту раздавались одинъ за другимъ три пушечныхъ выстрѣла, за которыми слѣдовало громовое "ура": то кричали казаки, выстроенные передъ домомъ атамана. На сонъ грядущій гости, по примѣру хозяина, выпивали по 3 стакана чаю и по столько же рому. Однажды за обѣдомъ герцогъ спросилъ: "Атаманъ, сколько у васъ дѣтей?" -- Бурсакъ меньше всего думалъ о дѣлахъ домашнихъ.-- "Трофимъ, спросилъ онъ у казака, стоявшаго за его стуломъ: сколько у меня дѣтей?" -- "Одиннадцать дітокъ, пане атамане", отвѣтилъ казакъ.-- "Всѣ мальчики?" продолжалъ допрашивать Ришелье, едва удерживая смѣхъ.-- "Трофимъ, сколько у меня дочерей?" -- "Четверо дівчатъ, батьку", отвѣчалъ невозмутимо сѣдой черноморецъ. Атаманъ получилъ прозвище Бурсака потому, что обучался въ Кіевской бурсѣ. Своими частыми походами за Кубань онъ таки принудилъ горцовъ просить мира. Правда, миръ былъ не проченъ, не долго онъ продолжился, но все же казаки имѣли время хоть вздохнуть, сберечь лишняго кормильца семьѣ. А люди въ ту пору были дороги: обширный край еще пустовалъ. Въ закубанскихъ походахъ участвовали почти всѣ казаки, способные носить оружіе; по хуторамъ и станицамъ оставались лишь малолѣтки съ мамками да сестренками. Богатая земля лежала втуне. Въ 1820 году на помощь черноморцамъ явилось 26 тыс. малороссійскихъ казаковъ. Эти бѣдняка пришли съ пустыми руками, голодные и заморенные. Но въ самое короткое время черноморцы собрали въ ихъ пользу большой по тогдашнему времени капиталъ, подѣлились хлѣбомъ, скотомъ, лошадьми, овцами, всѣмъ, что сами имѣли, что только могли удѣлить изъ своихъ скудныхъ достатковъ. Часть переселенцвпъ осѣла на Кордонной Линіи, которая по приказанію Ермолова стала въ ту пору заселяться станицами. Здѣсь и земли были лучше, тутъ ловилась рыба, водился звѣрь и птица. Такъ какъ переселенцы подучали на 2 года льготу, то многіе изъ черноморцевъ охотно выселялись на Линію. Чтобы лучше обезопасить эти селитьбы отъ нечаянныхъ набѣговъ, поселенцамъ разрѣшили рубить на той сторонѣ лѣсъ, изъ котораго они ставили свои первыя постройки.
Дѣла на Кордонной Линіи замѣтно улучшились съ назначеніемъ ей начальникомъ донскаго войска генерала Власова. Бдительный неутомимый и отважный, онъ напомнилъ черноморцамъ времена первыхъ кошевыхъ -- Чепѣги, Бурсака, когда врагъ чуялъ казацкую силу и съ трепетомъ ждалъ расправы за каждую учиненную имъ на Линіи пакость. Дошло до свѣдѣнія Власова, что турецкій султанъ прислалъ въ Анапу судно съ товарами и деньгами. Горскіе князья разгласили въ горахъ, что у нихъ есть султанскій фирманъ, призывающій всѣхъ правовѣрныхъ на борьбу съ гяурами, что въ Анапу назначенъ новый паша съ войсками, и что война уже объявлена. За Кубанью охотно вѣрили самымъ нелѣпымъ слухамъ, особенно буйныя головы. Огромное скопище придвинулось къ Кубани. На другой день послѣ Покрова 1821 г. передовые прискакали на Петровскій постъ съ извѣстіемъ, что непріятель подошелъ къ Давыдовкѣ. Власовъ, который случился въ это время на посту, собралъ все, что было подъ рукой: 600 конныхъ и 6б пѣшихъ казаковъ. Поздно вечеромъ, въ бурную осеннюю погоду, Власовъ выступилъ съ отрядовъ, выслѣдилъ переправу и пропустилъ партію мимо. Горцы пошли на хутора, стоявшіе за 15--30 верстъ. Какъ только направленіе непріятеля обозначилось, Власовъ послалъ вслѣдъ ему сначала одну небольшую команду, потомъ другую, подъ начальствомъ есаула Залѣскаго. Казаки повели дѣло отлично, занявши непріятеля ружейной пальбой. Тутъ подоспѣла на помощь еще одна сотня съ орудіемъ изъ Славянскаго поста. Власовъ послалъ и ее вслѣдъ черкесамъ. Только что грянула отъ нихъ пушка, какъ къ ту же минуту запылали по Линіи маяки, раздались перекатомъ выстрѣлы, означавшіе тревогу. Горцы, не погашая въ чемъ дѣло, оторопѣли. Въ темнотѣ, на далекомъ разстояніи и га спиной пылали огни, палили пушки, трещали ружья. Шапсуги совсѣмъ струсили. Напрасно старшины пытались ихъ уговорить. Они повернули назадъ къ Кубани, но тутъ ждала ихъ облава: прямо въ лицо выпалила имъ картечью пушка, поставленная при дорогѣ; они отхлынули влѣво -- тутъ съ двумя орудіями встрѣтилъ ихъ Власовъ: опять залпъ картечи. Тогда горцы, потерявъ надежду пробиться, бросились вразсыпную. Власовъ несся наперерѣзъ, двинувъ главный отрядъ слѣва, такъ что горцахъ оставалось спасаться въ прогнойный Калаускій лиманъ. Покуда было можно, казаки гнали ихъ, рубили шашками, пронизывали пиками; тѣ, которымъ удалось скрыться, погибли большею частью въ болотѣ, вмѣстѣ съ лошадьми. По собственному сознанію шапсуговъ, они потеряли болѣе тысячи воиновъ и 20 князей. Казакамъ досталось въ добычу 600 лошадей, множество прекраснаго оружія, 2 значка. И по сю пору жители находятъ въ болотахъ черкесскія шашки и панцыри. Императоръ Александръ I пожаловалъ Власову орденъ св. Владиміра 2-го класса; а войско черноморское поднесло ему оправленную въ золото саблю, на клинкѣ которой была изображена Калауская битва. Войсковой старшина Журавскій, начальникъ Петровскаго поста, и есаулъ Залѣскій получили также Владимірскіе кресты.
Съ тѣхъ поръ прошло 76 лѣтъ; замолкъ громъ оружія на Кубани, край умиротворился, но многіе горцы и донынѣ вспоминають въ заунывной пѣснѣ Калаускую битву. Упавшіе духомъ черноморцы ободрились. Власовъ жилъ, точнѣе сказать, скитался по Кордонной Линіи. Едва онъ узнавалъ о сборищѣ, то не дожидалъ, пока оно явится, самъ переходилъ Кубань и вызывалъ его на бой или предавалъ пламени аулы безпокойныхъ. Бывали случаи, что партія уходила отъ него и натыкалась на него вторично. Русскіе отряды бороздили въ ненастную осень и въ суровую зиму по Закубанскому краю. Въ пылавшихъ селеніяхъ черкесы гибли сотнями -- или отъ огня, или отъ казацкаго оружія; нерѣдко женщины, предпочитая смерть неволѣ, бросались въ бурные потока. Кромѣ множества плѣнныхъ, преимущественно изъ племени абадзеховъ и шапсуговъ, войска загоняли цѣлыми тысячами стада, вывозили пѣнное имущество, состоявшее изъ дорогой посуды, шелковыхъ одеждъ, турецкихъ матерій, наряднаго оружія, богатой конской сбруи, щегольской одежды, панцирей, превосходныхъ аргамаковъ -- все его шло на поправленіе домашняго хозяйства обѣднѣвшихъ казаковъ. Власовъ всю военную добычу отдавалъ казакамъ. Однажды онъ разыскалъ въ аулѣ мѣдную шестифутовую пушку турецкаго издѣлія; она хранится понынѣ, какъ диковинка, въ войсковомъ арсеналѣ; другой разъ вывели изъ неволи черноморца, сидѣвшаго въ цѣпяхъ, въ глубокой ямѣ. Судьба плѣнныхъ братьевъ особенно кручинила казацкое сердце.
Несмотря на всѣ попеченія Власова о благоденствіи черноморскаго войска, оно мало поправлялось. Тяжелая служба на Кордонной Линіи, вѣчныя тревоги и опасенія за свои стада ж табуны, за нажитое добро, наконецъ, плѣненіе отцовъ, матерей, братьевъ и сестеръ, горькая доля которыхъ рыла хорошо извѣстна, все взятое вмѣстѣ, не красило жизнь черноморца, не могло его обогатить. Особенно тяжела была служба въ отрядахъ, которые по нѣсколько мѣсяцевъ блуждали отъ одного поста къ другому, проводили дни и почи подъ открытомъ небомъ,-- вѣчно хмурымъ и непривѣтливымъ, то обливавшимъ ихъ дождемъ, то обсыпавшимъ мокрымъ снѣгомъ. Постовые казаки могли хоть обогрѣться у своихъ печурокъ, а отрядные должны были довольствоваться скудными бивачными огнями; да и то не всегда, смотря по вѣстямъ. Въ особенно тревожные мѣсяцы лазутчики то и дѣло шныряли, при чемъ подавали вѣсти, не всегда вѣрныя, а чаще всего сбивчивыя, отчего отряды понапрасну только вязли въ непролазной грязи. Зато черноморцы въ ежедневныхъ схваткахъ, въ частыхъ поискахъ освоились съ врагомъ, узнали его нравъ, привычки, во многомъ стали ему подражать. Здѣсь они имѣли передъ собой лучшую конницу въ мірѣ, легкую, подвижную, въ блестящихъ кольчугахъ, съ превосходнымъ оружіемъ, на арабско-персидскихъ коняхъ. Черкесъ, можно сказать, рожденъ для войны. Ради добраго оружія, онъ не пожалѣетъ ни золота, ни серебра, ни любимой дочери. Чтобы добыть булатный клинокъ, онъ разрываетъ прахѣ отцовъ; чтобы добыть хорошую винтовку, онъ продастъ за море красавицу-дочку. Сберечь родовое оружіе у нихъ то же, что у насъ сберечь доброе имя. Хотя черкесъ обвѣшанъ оружіемъ съ головы до ногъ, у него все прилажено, ни что не бренчитъ, не болтается. Самъ онъ чутокъ какъ звѣрь, ходитъ по землѣ неслышно; его конь не ржетъ въ засадѣ. Сѣдло у черкеса легкое, никогда не испортитъ спины, хотъ бы лежало цѣлую недѣлю. Кони ихъ отлично выѣзжены, легки, выносливы и добронравны. Никто, кромѣ арабовъ, не ухаживаетъ такъ за лошадью и никто такъ не школитъ ее,какъ черкесы. Конюшни у нихъ не такія,какъ,у насъ, съ окнами, съ широкими воротами, нѣтъ: его самые темные закуты, чтобы лошадь пріучалась видѣть ночью лучше, чѣмъ видитъ кошка.
Пѣсни и сказанія, переходя изъ поколѣній въ поколѣнія, разжигали страсть къ набѣгамъ. Пѣшихъ хищниковъ, которые, пробираются за добычей ползкомъ, украдкой, черкесы называютъ "псипхадзе", что значить по-русски "водяные псы". Когда же горецъ выѣхалъ изъ аула на добромъ конѣ, съ зарядомъ въ ружьѣ, съ кускомъ сыра въ сумкѣ и съ арканомъ въ торокахъ, онъ -- "хеджретъ", что влачить "бѣглецъ", бездомовннкъ. Казацкія войны много расплодили такихъ бездомовниковъ, которые "свинцомъ засѣвали, подковой косили, шашкой жали"; для хеджрета жизнь копѣйка, голова наживное дѣло.
По одеждѣ ото послѣдніе бѣдняки, по оружію -- первые богачи. Самая вожделѣнная награда для хеджрета, если красавица, дочь хозяина, на большомъ пиру подастъ ему руку и поведетъ въ танецъ. За такую ласку, особенно за сложенную въ честь его пѣсню, онъ пойдетъ куда угодно: онъ не моргнетъ глазомъ подъ русской картечью, не дрогнетъ передъ грознымъ штыкомъ.
Только нѣсколько дней въ году, во время ледохода, Кубань служила преградой для набѣга. Въ полую воду черкесы переправлялись на бурдюкахъ, при .чемъ пѣшіе подвязывали ихъ подъ мышки, а конные къ переднимъ лопаткамъ. Встрѣчая русскихъ на открытыхъ равнинахъ, они бросались въ шашки, но у себя умѣли отлично скрываться за деревьями, за камнями. И горе, бывало, нашимъ, когда попадали въ дремучіе лѣса, въ мрачныя ущелья: какъ изъ-подъ земли выростали черкесы, бросаясь въ рукопашную съ кинжаломъ въ одной рукѣ, съ шашкою въ другой. Едва отрядъ выходилъ на поляну, они мгновенно исчезали: "вырастаютъ несѣяные, пропадаютъ некошеные", говорили про нихъ казаки. Хеджреты никогда не сдавались въ плѣнъ, предпочитая смерть.
Ловкость черкесовъ, ихъ лихое наѣздничество, славились на Кавказѣ издавна, почему сынамъ Запорожья, привыкшимъ имѣть дѣло съ татарами, надо было поступиться многимъ, въ горной войнѣ непригоднымъ, чтобы не остаться въ накладѣ. Пѣшіе казаки скоро приспособились; изъ Черноморской пѣхоты выдѣлился особой разрядъ воиновъ, изучившихъ, своего врага до тонкости: это были пластуны. Конница же не такъ скоро могла потягаться, прежде всего потому, что степные Татарскіе кони во многомъ уступали черкесскимъ; потомъ, вооруженіе и снаряженіе черноморца было тяжелое" не такъ ловко пригнано, а надъ ратищемъ запорожца черкесы даже смѣялись. Между тѣмъ, оно, какъ наслѣдіе отцовъ, было у нихъ въ большомъ уваженьи. Однако время и нужда взяли свое. Между Молодыми казаками стало прививаться щегольство оружіемъ и конскимъ уборомъ; легкость и подвижность всадника брали явный перевѣсъ въ набѣгѣ и схваткѣ; черкесская джигитовка, мало-помалу, входила въ народный обычай. Черкесская одежда, сбруя, оружіе, конь -- стали возбуждать зависть, явилось соревнованіе: Сначала обрядились офицеры и урядники; ихъ примѣру оставалось послѣдовать казакамъ.