Теперешніе пластуны, можетъ быть, и не знаютъ, съ какихъ временъ повелась ихъ служба и самое званіе. Еще запорожцы въ днѣпровскихъ камышахъ залегали пластомъ, высматривая подолгу то татарскій чамбулъ, то непріятельскій разъѣздъ. Въ числѣ 40 куреней значился Пластунскій курень, товариство котораго исполняло, вѣроятно, эту трудную и опасную службу. На Кубани пластуны явились главнѣйшими стражами Кордонной Линіи. они были разбросаны но всѣмъ постамъ особыми партіями и всегда держались на самыхъ передовыхъ притонахъ, батареяхъ, гдѣ имѣлись сигнальныя пушки. Когда непріятель наступалъ слишкомъ быстро и въ большихъ силахъ, пластуны палили "на гасло", на тревогу. Подражая походкѣ и голосу разныхъ звѣрей, они умѣли подходить и выть по-волчьи, кричать оленемъ, филиномъ, либо дикой козой, пѣть пѣтухомъ, и по этимъ сигналамъ подавали другъ другу вѣсти, собирались въ партіи. Отъ прочихъ казаковъ пластуны отличались какъ по виду, такъ и по одеждѣ, даже въ походкѣ. Ходили неуклюже, переваливаясь, какъ бы нехотя; изъ-подъ нависшихъ бровей глаза глядятъ сурово, лицо совсѣмъ бронзовое отъ загара и вѣтровъ; черкеска на пластунѣ истрепанная, вся въ заплатахъ; папаха порыжѣлая, вытертая, хотя всегда заломленная на затылокъ; чевяки изъ кожи дикаго кабана, щетиной наружу. Таковъ былъ старый пластунъ на Кубани, подъ Севастополемъ, на берегахъ Дуная. За плечами у нею сухарная сумка, въ рукахъ добрый штуцеръ съ тесакомъ, на поясѣ разная мелочь: пороховница, пулечница, отвертка, шило, иногда котелокъ, иногда балалайка или скрипка. Кромѣ забавы, скрипка выручала зачастую изъ бѣды. Пластунъ Омелько Вернигора, будучи на льготѣ, ходилъ часто на охоту за Кубань. Послѣ удачной охоты онъ захаживалъ въ мирные аулы и потѣшалъ молодежь игрой на скрипкѣ, за что его угощали и подчасъ ссужали арбой перевезти за Кубань убитаго кабана. Особенно его жаловали дѣвушки и "баранчуки"; если онъ долго по навертывался, начинали по немъ скучать. Охота за Кубанью была въ ту пору дѣломъ опаснымъ, требовала большой оглядки. И Омелькѣ не разъ случалось въ своихъ дальнихъ поискахъ встрѣчаться въ одиночку съ немирными. Эти встрѣчи долго сходили ему съ рукъ: онъ не прятался, а черкесы дѣлали видъ, будто его но замѣчаютъ. Наконецъ, выпала Омелькѣ и недобрая встрѣча: шапсуги подстрѣлили его въ ногу и накрыли лежачаго. Затѣмъ, извѣстное дѣло, засадили въ яму. Сидитъ подстрѣленный пластунъ, думаетъ свою думушку. Онъ давно бы выбрался на свѣтъ Божій, да нога болитъ, подстрѣлена. Какъ только дошла объ этомъ вѣсть въ мирные аулы, черкешенки взялись за дѣло такъ горячо, что скоро пластунъ былъ выкраденъ ихъ же молодежью. Такіе случаи считались на Кубани дѣломъ обычнымъ.
Былъ еще пластунъ Стр о качъ, котораго знало все Черноморье, да не только Черноморье, всѣ черкесы его знали. Тоже ходилъ на охоту, только, Богъ его знаетъ, почему-то излюбилъ черкесскіе камыши; когда же вернется, бывало, домой, сосѣди замѣчаютъ у него то новую винтовку въ серебрѣ, то шашку съ дамасскимъ клинкомъ или кинжалъ новый за поясомъ.. Какъ-то онъ вернулся съ пустыми руками, невеселый;. товарища, пристали къ нему и заставили его разсказать свое горе. "Забрался я, говоритъ Стр е качъ, въ черкесскія плавни и вижу, что не туда попалъ, куда хотѣлось; ну, думаю, дѣлать нечего, останусь. Только что хотѣлъ свернуть съ битой дорожки въ камышъ, глядь: черкесъ бѣжитъ. Отскочилъ я шаговъ пять и схоронился въ густомъ камышѣ. Сижу и думаю: что бы, напримѣръ, сдѣлалъ черкесъ, если бы на моемъ мѣстѣ быль? Пропустилъ бы онъ меня или убилъ?-- Убилъ бы, думаю, а черкеску мою взялъ, и надъ тѣломъ моимъ наглумился... Такъ меня эта думка, знаете, разсердила, что взвелъ я курокъ и стрѣльнулъ. Напугать только хотѣлъ, а онъ въ самомъ дѣлѣ съ коня хлопнулся; конь побѣжалъ въ обратную. Хотѣть перехватить его -- нѣть: шустрый такой, ушелъ. Онъ-то мнѣ и напакостилъ!"
"Жалко, думаю, коня, а еще жальче черкеса: на чемъ онъ теперь поѣдетъ? Подбѣгаю къ нему, хочу руку подать, а онъ не встаетъ; зачерпнулъ воды -- не хочетъ. Бѣда, думаю: что, тутъ дѣлать? Распоясалъ я его,-- знаете, какъ они перетягиваются?-- снялъ шашку, на себя повѣсилъ, не бросать же ее? нѣтъ, не дышетъ, хоть ты что хочешь! Давай скорѣй снимать винтовку, пороховницу, кинжалъ; снялъ бурку, черкеску... Совсѣмъ, кажется, легко ему стало, а онъ не ворушится! Затащилъ я его въ терновый кустъ, пошолъ самъ дальше, и такъ мнѣ его жалко. Надо, думаю, ему пару сыскать: что ему одному лежать? Онъ мѣрно привыкъ семейно жить. Прошелъ, атакъ съ четверть версты, вижу, ѣдутъ за мной человѣкъ 10 черкесовъ. Э, думаю, смерть моя пришла! Какъ приструнилъ я, какъ приструнилъ, такъ, я вамъ скажу, и лисица не догнала бы меня. А черкесы тоже, какъ припустятъ, какъ припустятъ, такъ въ глазахъ и помутилось, душа замерла -- не отъ страху, нѣтъ, ей Богу: отъ жалости, что одинъ, скучно... Островокъ тамъ есть, такой славный: кругомъ трясина и топь такая, что ни зимой, ни лѣтомъ не проѣдешь. Шлепнулъ я въ эту трясину, с а ме по поясъ, дальше, увязъ по шею; карабкаюсь, что есть мочи, и выбрался на островокъ. Ну, думаю, слава тебѣ Господи! Теперь еще потягаюсь! Только что успѣлъ спрятаться за кустъ, и черкесы вскочили въ плавню. Я схватилъ черкеску, что съ убитаго у меня невзначай осталась, раскинулъ ее сверху, а самъ перескочилъ въ другой кустъ, потомъ дальше... Одинъ дурный и выстрѣлилъ въ черкеску. Всѣ туда бросились, думали, угорѣлые, что я убить. Накинулъ я тогда на кустъ бурку, прикрылъ ее папахой, да вмѣсто того, чтобы бѣжать дальше, разобрала меня охота потѣшить себя: какъ шарахнулъ въ самую кучку, ажъ перья посыпались. Озлобились они здорово, кинулись къ моему кусту: не тутъ-то было -- я уже сидѣлъ за дальнимъ. Однако по всѣмъ примѣтамъ, мнѣ бы пропадать тутъ надо; всего оставалось камышомъ шаговъ 200, дальше чистая поляна, негдѣ зацѣпиться. Думалъ, что они задержатся буркой: пока расчухаютъ, а успѣю перебѣжать чистоту, а вышло совсѣмъ другое. Сколько-то черкесовъ бросились къ кусту, а одинъ прямо на меня съ винтовкой въ рукахъ; такъ и лѣзетъ, бестія, въ самую гущину, безъ всякой опаски. Э, думаю, убить тебя не убью, а проучу, на всю жизнь будешь помнить: "А тю, дурний!" крикнулъ ему въ ухо, сколько было силы. Какъ вскочитъ отъ меня черкесъ, какъ побѣжитъ, и гвинтовку свою выпустилъ... Я ее заразъ прибралъ: теперь у меня 2 заряда; черкесовъ же осталось только четверо: бо одного ранилъ, перепугалъ до смерти другого.
"Стали черкесы смѣяться надъ своимъ товарищемъ, что онъ съ переляку (испугу) и гвинтовку бросилъ. Смѣются, ажъ мнѣ весело стало.-- "Ей, Иванъ, шалтанъ-болтай-гайда сарай!" кричатъ мнѣ изъ-за кустовъ.-- "Чорта зъ-два, озвался я по-ихнему: еще кого-нибудь убью, а меня не підстрѣлите, чортови діти!..." Имъ хотѣлось взять меня живьемъ, потому чести больше; свои же могутъ засмѣять, если узнаютъ, что насѣли на одного... Передумалъ я это, что имъ стрѣлять не приходится, да какъ завихрилъ -- въ одинъ духъ перемахнулъ чистоту, даже самъ себѣ удивился. Черкесы стрѣляли, да ничего: руки-то дрожатъ при скорости; кинулись догонять -- не такія ноги, чтобъ догнать пластуна! Вскочилъ я въ камышъ, взялъ вправо, влѣво, и легъ подъ кочкой. А камышъ тамъ, знаете, какой? Какъ лѣсъ стоить, казакъ съ пикой сховается! Послушаю -- шолохтятъ невіри: я опять прилягу, выжду; а какъ пройдутъ и полѣзу вслѣдъ за ними, такъ, чтобы не розниться отъ ихъ шаговъ, да все въ сторону, въ сторону, то въ одну, то въ другую: двое сутокъ вылазівъ, а по пійнали! тільки дуже проголодайся. Спасибо, на кордоні поівъ борщу, то стало легше..."
Въ послѣдній набѣгъ закубанцовъ старый пластунъ, уже въ чащѣ сотника, былъ посланъ съ сотней такихъ же молодцовъ на ту сторону перехватить обратный путь. Среди бѣла дня они прокрались кустами и заняли опушку лѣса, но будучи замѣчены постовыми горцами, сидѣвшими на высокихъ деревьяхъ, откуда тѣ слѣдили за движеніемъ своей партіи. Набѣгъ былъ неудаченъ; остатки разбитой партіи попали подъ выстрѣлы пластуновъ. Это было въ 1802 году, а въ турецкую кампанію 77--78 годовъ, Стр о качъ вызвался уже по охотѣ. Сказываютъ, что 80-ти-лѣтній старикъ живъ и понынѣ -- то рыбачить на Кубани, то вырѣзываетъ изъ дерева ложки и чарочка: это любимое занятіе всѣхъ пластуновъ.
Если пластунъ и попадетъ въ желѣзный ошейникъ хеджрета, то не долго въ немъ будетъ сидѣть, выкрутится. Да пользы отъ него хозяину мало. Что ни спросятъ, одинъ отвѣть: "не вмію", а на умѣ свое: какъ бы уйти! И непремѣнно уйдетъ. Одного черноморца водили по всѣмъ горамъ: никто не хотѣлъ покупать, пока не догадались отпилить ему чубъ. Это было вскорѣ послѣ переселенія. Въ болѣе недавнее время прославился пластунъ Бѣлозоръ. Онъ два раза бѣжалъ изъ плѣна; когда попался третій разъ, его заковали въ кандалы а, продержавъ нѣкоторое время въ ямѣ, заперли въ саклю, прикованнаго при помощи ошейника желѣзною цѣпью къ столбу. Полгода онъ провелъ въ такомъ положеніи. На его счастье, три хозяина, которымъ онъ принадлежалъ, перессорились между собой, и одинъ изъ нихъ снялъ съ пластуна свой ошейникъ. Плѣннику полегчало; онъ сталъ теперь обдумывать свое бѣгство. Однажды джигиты уѣхали на охоту, оставивъ Бѣлозора на попеченіе прислуги. Случай былъ подходящій, и пластунъ отлично омъ воспользовался. Онъ началъ забавлять свою стражу шутливымъ разсказами, смѣшными выходками, потомъ пѣлъ пѣсни, игралъ и, наконецъ, когда сняли, съ него оковы, пустился въ присядку. Это продолжалось съ ранняго утра до полуночи; караульщики такъ измаялись, что уснули какъ убитые; Бѣлозоръ растянулся первымъ, повидимому, безъ чувствъ. Но какъ только все утихло, онъ разомкнулъ при помощи гвоздя свои оковы и полѣзъ черезъ окошко, дверь-то была заперта снаружи. Окошечки въ сакляхъ маленькія, Бѣлозоръ въ немъ и застрянь; была минута, что онъ не могъ двинуться ни впередъ, ни назадъ... Тутъ бѣдняга понатужился и ужъ вылѣзъ весь изорванный, исцарапанный до крови. Наступалъ разсвѣтъ; Бѣлозоръ быстро сообразилъ, что ему далеко не уйти и бѣжалъ не къ Кубани, какъ задумалъ раньше, а въ горы, гдѣ скрывался нѣсколько дней, пока но обшарили всѣ плавни.
И въ знойное лѣто, и въ суровую зиму эти терпячіе люди идутъ безбоязненно навстрѣчу всѣмъ бѣдамъ; чутко стерегутъ приближеніе врага, первые встрѣчаютъ его своими мѣтками выстрѣлами, первые приносятъ вѣсти на посты. Повстрѣчавшись съ непріятелемъ, они никогда не дадутъ подавить себя многолюдствомъ. Были промѣры, что 5--6 пластуновъ несли на своихъ плечахъ цѣлую партію: присядутъ за первымъ кустомъ, приложатся и ждутъ, грозя вѣрной смертью. Горцы начнутъ оглядываться, нѣтъ ли засады, пускаются въ обходъ, тогда бросаются въ шашки -- анъ тамъ торчать лишь папахи: пластуновъ и слѣдъ простылъ. Когда горцы пытались взять Крымское укрѣпленіе, что за Кубанью, они выслали сначала партію джигитовъ. Бабичъ, въ свою очередь, отрядилъ 40 пластуновъ, чтобъ ихъ отогнать. Черкесы отвели ихъ за нѣсколько верстъ, потомъ сразу обнаружили спои силы: оказалось большое скопище, примѣрно отъ 2 до 3 тысячъ; большая его часть бросилась подъ укрѣпленіе, остальные окружили пластуновъ. Крыжановскій былъ между ними за старшаго. Онъ укрылъ ихъ подъ обрывомъ рѣченки, за большой колодой, послѣ чего началось отсаживаніе. Ни силой, ни хитростью горцы не могли одолѣть кучки пластуновъ: они били на выборъ, не теряя ни одного заряда даромъ, не торопясь, мѣтко, спокойно. Прошло болѣе двухъ часовъ, пока укрѣпленіе отбилось и могло подать помощь героямъ "той замѣчательной самообороны.
Пока не было за Кубанью вашихъ укрѣпленій, властуны проникали въ горы, сторожили непріятельскія партіи, слѣдила за ихъ передвиженіями. При этомъ скрывая свой собственный: слѣдъ, они то "задкуютъ", т. е. пятятся назадъ, или топчатся на мѣстѣ; по слѣдамъ же непріятеля узнаютъ силу партіи, когда она прошла и куда направитъ первый ударь. Въ закубанскихъ укрѣпленіяхъ пластуны проводили дни а ночи въ поискахъ, оберегали наши пастбища, сѣнокосы, рубки дровъ и огороды. Нечаянныя нападенія стали дѣломъ невозможнымъ. Когда начальство снабдило укрѣпленія на случай штурма ручными гранатами, пластуны стали брать ихъ съ собой на поиски. Въ крайности, если не было иного спасеніи, они зажигали гранату, швыряли въ носъ шапсугомъ, а сами давай Богъ ноги, съ приговоромъ: "Ну-то жъ, ноги, та не пускайте!"
Въ набѣгахъ нашихъ отрядовъ, громившихъ аулы, пластуны рыскали впереди, какъ ищейки, оберегали безопасность войскъ, намѣчали кратчайшій путь, снимали горскіе пикеты.-- Вотъ къ темную непроглядную ночь, отрядъ перешелъ Кубань и повернулъ влѣво, черезъ плавни. Кони спотыкаются, фыркаютъ, пушки прыгаютъ по кочкамъ, никакъ не убережешься, чтобы подойти тихо. Версты за три отъ аула отрядъ остановился, вырядили четырехъ пластуновъ осмотрѣть, нѣтъ ли пикетовъ и можно ли итти дальше. Пройдя половину пути, пластуны замѣчаютъ, въ кустахъ что-то блеститъ.-- "Это огонекъ, говорилъ урядникъ, слухайте хлопці: оцей бікетъ безпріминно надо вничтожить. Ще трошки підийдемъ, а далі полізимо. Якъ дамъ вамъ повістку по-шакалячему, то зразу кидайтесь и давите ихъ".-- Пластуны вошли въ дремучій лѣсъ; чѣмъ дальше углублялись, нога все тише и тише становилась на сучья и кочки. За 200 шаговъ они поползли. Еще немного, урядникъ пискнулъ: они остановились, а онъ поползъ дальше. Костеръ догоралъ. Подлѣ него сидѣли 4 черкеса, пятый ходилъ на часахъ; два, должно быть, что-то варили, остальные вели бесѣду. Прошло съ четверть часа, урядника нѣтъ; между тѣмъ, поднялся сильный вѣтеръ, нагнало тучи, грянулъ громъ, засверкала молнія. Черкесскій огонекъ разгорѣлся пуще, а сами они, закутавшись въ бурки, протяжно завыли: "Алла! Алла!" -- "Псъ!" отозвался урядникъ: "Ты, Петро, кинешься на часового и положи его отъ разу, а потомъ намъ помогай; ты, Хома, на того, что подлѣ огня лежитъ; а мы съ тобой, Герасимъ, управимся съ останными. Съ Богомъ!" Вынули пластуны кинжалы, полѣзли... Глядитъ Петро, а часовой такой здоровенный, что и въ темной хатѣ былъ бы замѣтенъ, да дѣлать нечего: бросился, охватилъ его правой рукой, а лѣвой всадилъ ему кинжалъ прямо подъ сердце. И не пискнулъ бѣдняга. Тогда Петръ бросился къ одному изъ спящихъ, всадилъ ему кинжалъ между плечъ: горецъ заревѣлъ такъ, что лѣсъ дрогнулъ. Завязалась борьба: то горецъ лежалъ внизу, то Петръ хрипѣлъ подъ нимъ. Ужъ рука черкеса поднялась, сверкнулъ кинжалъ, по Петръ увернулся и опять очутился сверху: теперь онъ ждалъ, пока помогутъ товарищи. Однако черкесъ сразу какъ-то утихъ, кинжалъ самъ собой выпалъ изъ рукъ. Когда Петръ обернулся назадъ, то увидѣлъ, что Герасиму приходитъ конецъ: уже два раза пырнуть его кинжаломъ горецъ, замахнулся въ третій... Тигромъ наскочилъ на него Петръ, прикончилъ, а все-таки дядьку Герасима по могъ воскресить! Плакать было некогда, обобрали убитыхъ черкесовъ, тѣла затащили въ кусты, кровь притоптали, какъ будто бикетъ ушелъ въ обходъ. Урядникъ умудрился взять живьемъ одного черкеса; ему завязали ротъ и пошли дальше. На обратомъ пути пластуны подняли тѣло товарища.-- Ни одна собака не залаяла: такъ ловко подведи они войска; обложили аулъ кругомъ, пролежали ночь, а съ разсвѣтомъ бросились въ середину. Тутъ ужъ конецъ извѣстенъ.
Въ прежнее время пластуны принимали къ себѣ въ товарищи по собственному выбору. Кромѣ смѣтки и терпѣнія, пластунъ долженъ хорошо стрѣлять, потому что одинъ потерянный выстрѣлъ губитъ все дѣло; онъ долженъ быть хорошимъ ходокомъ, что необходимо для продолжительныхъ поисковъ въ лѣсахъ, болотахъ или закубанскихъ тоняхъ. Впрочемъ, бывали случаи, что пластуны сами зазывали къ себѣ какого-нибудь необстрѣленнаго "молодика": значитъ, его отецъ былъ славшій пластунъ, сложившій свои кости на плавнѣ. Вообще, у пластуновъ свои совсѣмъ особые обычаи, повѣрья, примѣты; они знаютъ заговоръ отъ вражеской пули, отъ укушенія гадюки; они умѣютъ лѣчить самыя опасныя раны, останавливать кровь.
Къ своей трудной службѣ пластуны подготовляются въ той же школѣ -- въ плавняхъ, въ лѣсахъ, гдѣ водится въ изобиліи дикій кабанъ, олень, дикая коза, волкъ, лисица, барсукъ, выдра. На охотѣ за кабаномъ требуется подчасъ хитрость, подчасъ отвага. Однажды два пластуна, отецъ съ сыномъ, залегли ночью на кабаньемъ слѣду. Только разсвѣло, слышатъ они пыхтѣнье, хрустъ: огромный черный кабанъ ведетъ свою семью къ водопою. Пластуны дали знать о себѣ, и кабанъ, настороживъ уши, остановился какъ вкопанный. Отецъ выстрѣлилъ норный. Раненый кабанъ шарахнулся было впередъ, потомъ повернулся и покатилъ вслѣдъ за своимъ стадомъ. Пока старый пластунъ, недовольный своимъ выстрѣломъ, собирался зарядить винтовку, его сыпь со всѣхъ ногъ махнулъ но горячему слѣду. Слышитъ онъ трескъ очерета, видитъ кровавую струйку, а кабана не замѣчаетъ въ густомъ камышѣ. Вдругъ его что-то толкнуло въ ноги и больно, будто косой, хватило по икрамъ. Пластунъ упалъ на-взничь и очутился на спинѣ кабана. Тряхнулъ свирѣпый звѣрь спиной, однимъ махомъ располосовалъ черкеску съ полушубкомъ отъ пояса до затылка. Еще одинъ взмахъ клыка, и пластуну надо бы разстаться съ жизнью, но въ это мгновенье раздался мѣткій выстрѣлъ: пуля угодила звѣрю въ самое рыло, пониже лѣваго глаза, при чемъ расщепила его клыкъ, острый какъ кинжалъ. Съ разинутою пастью растянулся кабанъ во всю свою трехъ-аршинную длину. "А что, хлопче, будешь теперь гнаться, да не оглядаться?" спросилъ отецъ, дѣлая сыну перевязку. Обѣ его икры были прохвачены до костей.-- Изъ такой-то выучки выходили старые пластуны. Есть и другіе промыслы, гдѣ казакъ привыкаетъ къ тому, что его ждетъ на службѣ. Около табуновъ, незнакомыхъ со стойломъ, онъ дѣлается наѣздникомъ; около стадъ, угрожаемыхъ звѣремъ,-- стрѣлкомъ.
Съ малолѣтства онъ свыкается съ невзгодами пастушеской жизни. Въ поискахъ за своимъ стадомъ изощряется распознавать мѣста, какъ въ ясный день или темную ночь, такъ и въ! дождь или туманъ. Въ степномъ одиночествѣ казакъ учится терпѣнію, становится чутокъ, зорокъ, что идетъ ему на пользу послѣ, въ одиночныхъ караулахъ, засадахъ.-- Изъ такихъ-то казаковъ набираютъ топоръ батальоны пластуновъ.
случаѣ всеобщаго призыва, черноморцы, переименованные недавно въ Кубанцовъ, выставляютъ грозную силу въ 74 1/2 тыс.: такое число казаковъ считается въ служиломъ возрастѣ. У нихъ своя артиллерія, конница, свои пѣшіе баталіоны; они могутъ составить отдѣльный корпусъ, воевать своими силами. Несмотря на долгіе годы мира, на то, что нынѣшній казакъ сдружился больше съ плугомъ, сталъ "хліборобомъ", Кубанцы сберегли завѣты украинской старины, какъ уральцы храпятъ старину русскую. На Кубани еще по забыто то доброе старое время, когда черноморцы величали другъ друга "братомъ", а кошевого "батькомъ"; когда "лыцари" жили подъ соломенной крышей, въ свѣтличкахъ о трехъ окнахъ; когда казацкія жены и матери ѣзжали попросту въ старинныхъ кибиткахъ, а казаки носились на стременахъ. Тогда за дружеской бесѣдой пили родную варенуху, заѣдали мнишками; подъ цымбалы отплясывали "журавля" да "метелицу"; тогда вѣрили, что того, кто никогда не оглянулся, не возьметъ ни пуля, ни сабля. Память отцовъ еще жива и свято чтится среди этого добродушнаго, престаю и гостепріимнаго воинства. А призывный кличъ войны бурлить запорожскую кровь. Подобно сподвижникамъ Богданка, гетмана Хмельницкаго, атамановъ Сѣрка, Бѣлаго, Чепѣги и многихъ другихъ прославленныхъ вождей Украйны, Запорожья и Черноморья, ихъ внуки такъ же предпочитаютъ смерть позорной неволѣ, такъ же любятъ и воспѣваютъ старинную доблесть.