Прошло три года, какъ замеръ звукъ оружія на Лѣвомъ флангѣ Кавказской Линіи: смирился Дагестанъ, поступилась Чечня; уже старый Шамиль жилъ на покоѣ, и тамъ, гдѣ прежде карабкались по обрывамъ скалъ или пробирались дремучимъ лѣсомъ, мирно проходилъ одинокій путникъ, не опасаясь засады, свободно двигался транспортъ, нагруженный провіантомъ или срочными вещами. А на правомъ флангѣ все еще кипѣлъ бой, все еще горцы надѣялись отстоять себѣ свободу жить, какъ хотятъ, грабить, когда вздумаютъ. По пятамъ враговъ кубанцы, рядомъ съ прочими войсками, подвигались все дальше и дальше за Кубань, душили волка въ его собственной, ямѣ. Дорого отдавали намъ горцы свою родную землю, еще дороже платился за нее русскій солдатъ и казахъ своею собственною кровью и костьми. Какъ въ Чечнѣ закрѣпляли каждый шагъ впередъ постройкой укрѣпленій, такъ же и за Кубанью возникали укрѣпленія, передовые посты. Они стерегли выходы изъ ущелій, стояли въ опасныхъ мѣстахъ, но, между тѣмъ, были не велики и слабы защитой. Въ числѣ такихъ постовъ стоялъ одиноко, окруженный на пушечный выстрѣлъ вѣковымъ лѣсомъ, въ землѣ непокорныхъ натухайцевъ, Липкинскій постъ. Его круглая насыпь возвышалась въ видѣ холма, изъ-за котораго сиротливо глядѣла единственная пушка. Пластуны Липкинскаго поста обитали въ тѣсномъ помѣщеніи, построенномъ въ расщелинѣ горы, куда рѣдко заглядывало солнышко; такое же убогое помѣщеніе занималъ сотникъ Горбатко, одинокую жизнь котораго раздѣляла его вѣрная жена Марьяна.
Всѣхъ защитниковъ на Линкинскомъ посту считалось 34 человѣка, въ томъ числѣ урядникъ Иванъ Молька, но каждый изъ нихъ несъ службу за десятерыхъ. Этихъ людей нельзя было обмануть, что-нибудь отъ нихъ вывѣдать. Горбатко, извѣстный у горцевъ подъ именемъ "султана", считался хитрѣе чорта. Однажды натухайцы выпросили у мирныхъ горцевъ арбу съ быками, нарядили своего джигита въ женское платье, закутали его съ ногъ до головы въ чадру и посадили съ трехлѣтнимъ мальчишкой; другой горецъ сѣлъ за кучера. Въ сильный дождь арба, проѣзжая мимо поста, какъ будто невзначай опрокинулась: марушка стала кричать благимъ матомъ, ребенокъ тоже запищалъ. Человѣкъ 20 пластуновъ выбѣжало съ поста; одинъ добрый человѣкъ захватилъ даже топоръ, но хитрый горецъ просилъ, чтобы его жену, пріютили на время въ казармѣ. Доложили сотнику.
Тотъ вышелъ самъ, далъ какое-то лѣкарство въ пузырькѣ, сунулъ малюткѣ 4 куска сахару, бубликъ, однако на постъ не пустилъ, даже ребенка не позволилъ внести въ казарму. Къ тому же и дождь пересталъ. Хитрость горцевъ, желавшихъ вывѣдать внутренность укрѣпленія и число казаковъ, не удалась. Зато они держали защитниковъ почти какъ въ тюрьмѣ, хотя, впрочемъ, пластуны никогда не оставались въ долгу. Однажды они пробрались въ горы, верстъ за 20, гдѣ украло корову. Мальчишка-пастухъ это видѣлъ и далъ знать въ аулъ. Черкесы сѣли на лошадей -- въ догонку; ѣздили, ѣздили -- нѣтъ пластуновъ, точно провалились сквозь землю. Горцы подумали, что они корову убили, гдѣ нибудь забросили, а сами скрылись. Вышло не такъ. На другой же день, на высокомъ шестѣ, среди поста, красовалась напоказъ коровья голова со шкурой. Горцы сдѣлали по ней нѣсколько выстрѣловъ, посмѣялись, съ тѣмъ и разъѣхались. Такъ проводили время заброшенные въ горы пластуны Липкинскаго поста. Наступила осень 1862 года, теплая, чудесная. Это лучшее время на Кубани, когда и люди, и скотъ отдыхаютъ послѣ знойнаго лѣта съ его жгучими вѣтрами. Только не радовала она нашихъ затворниковъ: сердце чуяло что-то недоброе. Хотя кругомъ было все то же, такъ же мрачно глядѣлъ лѣсъ, 4ю его опушкѣ проходили партіи черкесовъ, по временамъ стрѣляли въ крѣпость, но со всѣмъ этимъ они свыклись. Невѣсть отчего тоска разбирала все пуще и пуще. Паня Марьяна, чтобы отвлечь свою тяжелую думку, взялась за винтовку и выучилась стрѣлять такъ хорошо, что попадала въ цѣль за полтораста шаговъ. И эта утѣха скоро ей прискучила; старые пластуны тоже насупились, молча готовили патроны; многіе почему-то надѣли чистыя сорочки, точно наступалъ праздникъ...
А въ это самое время огромная партія натухайцевъ стояла въ сборѣ у Неберджаевскаго ущелья. Князья и лучшіе джигиты держали совѣтъ, куда направить свой ударъ. Одни желали бороться за Липкинскій постъ, другіе совѣтовали переждать и пройти прямо на станицы, третьи, напротивъ, старались отговорить отъ набѣга, потому что партія припоздала, упустивъ лучшее время. Близость Липкинскаго поста искушала джигитовъ, и хотя болѣе опытные старшины совѣтовали ни въ какомъ случаѣ не трогать пластуновъ, такъ какъ это дѣло опасное, ихъ голоса были заглушены криками молодежи: "Долой трусовъ! Развѣ мы хуже пластуновъ? Мы всѣ готовы поклясться надъ священнымъ оружіемъ, что возьмемъ надъ ними верхъ: долой трусовъ!" -- Неизвѣстно, чѣмъ бы кончились эти споры, если бы въ ту пору не раздались 2 выстрѣла со стороны Липкинскаго поста, минуты черезъ двѣ ударила пушка, а вскорѣ завыли волки.
То пластуны подавали тревожныя вѣсти: они подстрѣлили разъѣздъ и замѣтили приближеніе партіи. Тревога подлила масла въ огонь: молодежь, всегда жадная на подвигъ, заставила умолкнуть старшинъ. Отрядъ двинулся впередъ.
Джигиты заскакали съ двухъ сторонъ и оцѣпили укрѣпленіе, чтобы не выпустить ни одного пластуна; пѣхота раздѣлилась на двѣ части: одна толпа, примѣрно около 2 тысячъ, двинулась на приступъ, другая, въ тысячу человѣкъ, заняла дорогу. Къ пѣшей толпѣ присоединились джигиты. Пластуны уже сидѣли за гребномъ, уже поджидали враговъ. На 100 шаговъ они дали залпъ, повторили ого,-- и сотни горцевъ какъ не бывало. Толпа съ остервенѣніемъ ринулась къ оградѣ и открыла пальбу, безтолковую пальбу, потому что горцы толкали другъ друга, стрѣляли то вверхъ, то внизъ, по причиняя вреда, а въ то же время каждая пуля изъ-за грѳбня находила себѣ жертву. Старшины придвинули остальную пѣхоту, но это только увеличило давку и безпорядокъ. Тогда раздалась команда: "Гайда на заборъ!" Сотни очажныхъ стали сгоряча карабкаться, ихъ подсаживали, поддерживали, по тутъ они натыкались на грозный штыкъ или увѣсистый прикладъ,-- трупы въ страшныхъ корчахъ валилась назадъ; ихъ топтали свои же, среди отчаянныхъ криковъ и воплей. Послышались голоса: "Бросимъ! Нельзя взять!" Въ отвѣтъ на это раздались насмѣшки старшинъ: "Что, джигиты, струсили? Не вы ли клялись оружіемъ осилить гяуровъ". Тутъ муллы запѣли священныя молитвы, возбуждавшія храбрость. Во второй разъ ринулись отважно горцы, опять полѣзли на заборъ, опять встрѣчали то же самое -- штыки, приклады, отъ ударовъ которыхъ трещали головы, валились трупы. Въ безсиліи, въ досадѣ, не зная, что дѣлать, черкесы снова открываютъ безполезный огонь. Прошло немного времени, какъ раздалась новая команда: "Руби заборъ!"
Отобрали сотню самыхъ ловкихъ, поставили ихъ возлѣ воротъ и заставили рубить; убитаго или уставшаго замѣняли другимъ. Изъ укрѣпленія, между тѣмъ, послышался голосъ сотника Горбатка. Стали прислушиваться, но за стрѣльбой, за стукомъ топоровъ, доходили лишь отдѣльныя слова: "Дѣды, отцы, Самъ Богъ. Штыкомъ, штыкомъ! Два, три, подавай!.."Только и слышался его одинокій голосъ; пластуны работали молча; слышенъ былъ еще женскій голосъ: "Есть! есть!" что не мало удивляло горцевъ. Но вотъ раздался трескъ: упалъ заборъ, сажени на 3 шириной. Волной хлынули горцы въ это отверстіе и опять наткнулись на штыки: передніе пали, задніе навалились, притоптали пластуновъ, но за ихъ спиной съ приподнятой шашкой; врѣзался въ толпу самъ сотникъ Горбатко. Онъ рубилъ направо, налѣво: "Не робѣй, братцы! " и опять свергала его шашка, какъ молнія въ небѣ. Однако его подсѣкли: онъ упалъ на колѣни, чуть слышно повторяя: "Не робѣйте, братцы!" Рядомъ съ нимъ работалъ могучій богатырь, съ бородой по поясъ, украшенный крестомъ. Онъ отбивался прикладомъ; когда же перебилъ свой прикладъ на головѣ одного черкеса, то схватилъ другаго за шею и сталъ его душить руками. Сдавленные въ толпѣ, горцы не могли его зарубить, а подсунули кинжалы, отъ которыхъ богатырь-пластунъ свалился возлѣ сотника. Тутъ со страшнымъ крикомъ рванулась въ толпу жена сотника, Марьяна. Горцы оторопѣли: они еще ни разу не встрѣчали въ открытомъ бою "марушку". Князья кинулись было ее выручать, но Марьяна, ставъ надъ трупомъ своего мужа, выстрѣломъ убила одною горца, штыкомъ проколола на смерть другого. Освирѣпѣли горцы, изрубили на куски Марьяну; князья опоздали ее выручить.
Рукопашная рѣзня прекратилась, но небольшая команда пластуновъ, 7 не то 8 человѣкъ, заперлась въ казармѣ, откуда посылала пулю за пулей: то тамъ, то тутъ падали черкесы. Старшины распорядились обложить казарму хворостомъ и, пока его таскали, пытались вступить въ переговоры. "Сдайтесь, говорили они, мы вамъ худаго ничего не сдѣлаемъ; все равно пропадете; намъ жалко, что такіе храбрые джигиты уйдутъ со свѣта". Пластунъ, стоявшій у дверей, отвѣчалъ, что не было еще примѣра, чтобы его братья сдавались: "Что хотите, то и дѣлайте съ нами, а лучше всего идите, откуда пришли: мы не будемъ стрѣлять". -- "Русскій воинъ; не сдается!" крикнулъ другой голосъ изъ казармы. Князья еще долго уговаривали, устрашали огнемъ ничего не помогло, пластуны стояли на своемъ.-- Солнце уже показалось на вершинахъ горъ, черкесы могли ожидать приближенія страшнаго Бабука -- такъ они называли генерала Бабича -- почему рѣшились прикончить разомъ. Нѣсколько человѣкъ полѣзли на верхъ казармы, но въ это время загорѣлся хворостъ: казарму охватило пламенемъ, пальба прекратилась... Дымъ началъ душить защитниковъ. Они издавали раздиравшіе душу крики; чаще всего слышалось: "Боже мой! Боже мой!" однако ни одинъ не выскочилъ, ни одинъ не просилъ пощады. Они умирали въ страшныхъ мукахъ Горцы, не видавшіе ничего подобнаго, пришли въ изумленіе, въ сердца самыхъ отчаянныхъ проникла жалость къ этимъ безвременно погибавшимъ людямъ.
Князья собрали партію и стали быстро отступать, боясь привлечь пожаромъ подкрѣпленіе. За пять верстъ отъ поста они остановились, сдѣлали привалъ, стали считать убитыхъ, перевязывай раненыхъ. Муллы прочли молитву, всѣ помолились за убитыхъ братьевъ. Послѣ того эфенди, иди старшій мулла, сказалъ слѣдующее: "О, до какого стыда мы дожили, правовѣрные, если уже марушка двоихъ у насъ убила! Случай неслыханный между храбрыми горцами! Это позоръ и наказаніе намъ отъ Аллаха! Не означаетъ ли онъ, что мы должны покориться Московіи? Нѣтъ, не то: мы покинемъ родную землю, станемъ искать защиты у правовѣрнаго султана, вмѣстѣ съ нимъ мы ударимъ на Московію, и кровь нашихъ братьевъ, отцовъ не пропадетъ даромъ -- ею обольются гяуры!" -- Мулла закрылъ глаза: онъ горько плакалъ; заплакали и горцы. Когда же эфенди открылъ лицо, то громко и протяжно, какъ бы въ укоръ присутствующимъ сказалъ: "Горѣли, сгорѣли, а не сдались!"
"Горѣли, сгорѣли, а не сдались!", повторили хоромъ всѣ горцы.-- У нихъ такой обычай повторять послѣднія слова старшаго.