На слѣдующій день -- близко къ тремъ часамъ -- все было закончено.
Оставались одни просители. Одни изъ нихъ, путая въ счетѣ, просили довѣсить,-- и не сразу удавалось ихъ убѣдить въ томъ, что они ошибаются;-- у другихъ были пропущены "души"; были и такіе, которые просили вписать ихъ, доказывая, что ихъ напрасно обидѣли и не занесли въ списокъ... Особенно осаждали послѣдніе:--
-- Запиши, сдѣлай милость!
-- Нужда наша...
-- Окажи милость!
-- Развѣ бъ мы стали лѣзть въ глаза, коли бъ...
-- Знаешь, чай, годъ какой...
-- Обезживотили...
Окружили они меня со всѣхъ сторонъ, обнаживъ головы...
-- Во-первыхъ -- надѣньте ваши шапки. Иначе -- я и говорить съ вами не стану. А во-вторыхъ -- поймите меня: я не могу васъ вписать. Списки ваши провѣрены вмѣстѣ съ вашими выборными. И имъ было лучше знать: кому давать, кому нѣтъ. И разъ ужъ отказано -- значитъ, есть и причины на это. Тѣсно вамъ? Но, кто же не знаетъ объ этомъ! У насъ такой годъ, что тѣсно всякому,-- даже и богатому. И даютъ только тому, кому не за что взяться. Да и наконецъ: я знаю, что среди васъ ходятъ слухи, что хлѣбъ даровой. Вы и домогаетесь... Но, божусь вамъ, что это неправда: его даютъ взаймы, и его придется вернуть...
-- А что жъ, и вернемъ! Другимъ даешь, кому и вѣрить нельзя; а мы-то (слава Тѣ, Господи!): есть -- подо что!..
...Наивно!-- усмѣхнулся я про себя на послѣднюю фразу.-- Не дамъ!-- сухо сказалъ я вслухъ, направляясь къ санямъ...
Одинъ изъ крестьянъ, молодой и безбородый, съ болѣзненнымъ, худымъ лицомъ и впалой грудью, не отставалъ все и шелъ за мною...
-- Не откажи, сдѣлай милость! И почему только не вписали меня -- и ума не приложу!
-- Зачѣмъ ты говоришь неправду? Ты знаешь.
Онъ хотѣлъ возразить -- и запнулся...
-- Вотъ видишь...
-- Да ты постой, ваше благородіе! Земля у меня, вишь, есть -- десятинокъ восемнадцать...
-- Ну, вотъ...
-- Да что мнѣ съ ней дѣлать-то?
-- Какъ: что? Сдай, продай часть, заложи... Что хочешь!
-- Да она давешь сдадена (отцомъ еще), и заложена. Ну? А продать -- не берутъ: опаску имѣютъ, что недѣленая, дескать, съ братеньекомъ...
-- Раздѣли.
-- Да онъ въ томъ-краю. Сколько лѣтъ ужъ...
...(Вретъ!-- подумалось мнѣ).-- Не дамъ! Нельзя.
-- Сдѣлай милость! Что жъ мнѣ дѣлать теперь? Помирать что ль
-- Не могу и не могу! Не проси ты...
-- Ради Христа! Что жъ мнѣ...-- сухія, скрипучія рыданья прервали его рѣчь...
Я вздрогнулъ...
-- Не надо, не надо; перестань... Я -- дамъ!-- торопливо заговорилъ я и -- вернулся къ амбару... (Приказчикъ былъ тамъ еще.) -- Вотъ... ему,-- сказалъ я:-- отсыпьте. Фамилія твоя?-- спросилъ я, раскрывая списокъ.
Онъ назвалъ себя.
Я просмотрѣлъ составъ семьи (она была большая) и, сдѣлавъ подсчетъ, сказалъ -- сколько выдать.
-- Это -- за мой счетъ,-- тихо сказалъ я приказчику.-- Вы въ общій счетъ не вносите: я заплачу вамъ отдѣльно.
-- Слушаю-съ.
Меня опять обступили.
-- Сдѣлай милость -- выдай и намъ! Ему далъ... У человѣка восемнадцать десятинъ. Мы не богаче его.
-- Не могу, господа! Не просите.
-- Такъ какъ же такъ! Какой же это законъ!
-- Ему, то-то, можно; а намъ -- нѣтъ!
-- Такъ нельзя. Мы жаловаться будемъ...
Лица всѣхъ были блѣдны, озлоблены. Настроеніе это передалось и мнѣ...
-- Жалуйтесь,-- сухо сказалъ я -- и торопливо сѣлъ въ сани.
-----
Солнце зашло -- и западъ горѣлъ заревомъ заката. Было морозно, варено. Въ полѣ змѣились метелки снѣга...
...Хорошо!-- шепталъ я, ежась подъ шубой (меня знобило съ утра).-- И хорошо потому можетъ быть, что мертво? Конечно. Все, что живетъ, мыслитъ и чувствуетъ, то -- дурно, потому что страдаетъ. И я вотъ... Странно! Я, словно, отдался теченью... Пусть тянетъ. Куда-нибудь выплывемъ! А пока: и это горящее небо, и эти снѣга, и эти звѣзды,-- все это мое... Я вотъ -- смотрю и любуюсь всѣмъ этимъ. Я еще въ состояніи "платить за билетъ" на это чудное зрѣлище. "если когда платежная способность эта моя изсякнете тогда... тогда -- мы перестанемъ смотрѣть. Это все-равно, что вѣсы: тяжесть съ одной стороны, тяжесть -- съ другой,-- что перетянетъ...
И странно: одна уже эта опредѣленность положенія была такъ пріятна, что я какъ-то сразу вдругъ успокоился и радостно оглянулся кругомъ...
Тройка въѣзжала въ село и свернула на выгонъ. У кабака стояла толпа мужиковъ. Насъ замѣтили. Чья-то фигура отдѣлилась отъ толпы и побѣжала наперерѣзъ тройки. Высокая, лохматая, безъ шапки, въ рваной рубахѣ и босикомъ... Я узналъ: то -- былъ Мелентьичъ. Старикъ подбѣжалъ къ самой дорогѣ, и -- когда мы съ нимъ поравнялись -- приподнялъ вверхъ босую, красную, вспухшую отъ мороза ногу, вскинулъ руки и хрипло крикнулъ:
-- Во! Валентинъ Николаичъ! Гляди: загорѣлись, проклятыя... Подружились съ морозомъ... А ты -- ишь, закутался! Баринъ, чортъ тебя сдѣлалъ! Опекунъ, попечитель! Опекли вы насъ, черти сивые, м... в...-- и градъ страшныхъ ругательствъ посыпался изъ устъ старика...
Сергѣй погналъ тройку:
...Онъ правъ!-- мелькнуло во мнѣ.-- Онъ давно уже взвѣсилъ, подвелъ итоги и порвалъ съ жизнью. Онъ понялъ, что такъ нельзя, и -- прожигаетъ жизнь (этотъ "даръ случайный"): пьетъ вотъ, опухъ съ вина и холода и протестуетъ противъ меня, одѣтаго въ шубу,-- противъ меня, "опекающаго" ихъ (онъ знаетъ, что это -- цинизмъ), и -- разутый, раздѣтый -- бѣгаетъ по снѣгу и не хочетъ считаться ни съ тѣмъ, что простудится, ни съ тѣмъ, что умретъ. Онъ не дорожитъ жизнью, такъ какъ не видитъ въ ней смысла,-- смысла въ страданіи... Какъ видно, онъ не согласенъ съ Дюрингомъ и его "цѣнностью жизни",-- взглядъ его шире и глубже. И онъ правъ. Молодецъ! Онъ тоже вотъ -- отдался теченью...