При помощи абстрактнейшей схемы "понятие разума" определяет рассудок идею; понятно же: при таком понимании идеи она приобретает лишь регулятивный характер. В теории познавания рассудочность обращена на себя: и догматизм -- ограничен. Тут возникает вопрос -- о границах познания.
В сущности, не правомерен он; может быть лишь вопрос о границе познаний рассудка; но и он в существе своем носит не тот смысл, какой ему придали; приводя рассудочное познавание к методическому и связуя метод с объектом, то есть направляя метод на вещь, мы видим, что познание методическое совпадает с границами метода, то есть оно -- не вне-гранично, а -- внутри-гранично; неправомерное при-мышление смысловых абстракций рассудка, извращая самое назначение познавания методического, и порождает вопрос о границе; вопрос о границе познания есть вопрос: о начале акта познания и о его окончании; но акты познания удовлетворяют велению познавать; за-граничность рассудочных актов не есть представление, например, о разумном познании вне рассудка, а представление объекта вне акта, где объект полагается, как вне лежащая "res"; вопрос о границе здесь пережиток реалистического догматизма, то есть абстрактная спекуляция неизжитой метафизики.
Следует, по д-ру Штейнеру, мыслить: если в нас поднимается смысл, то самое подъятие вопроса о смысле есть смысл, а не положение его, как абстракции; в этом смысле -- смысл есть; наоборот: всякое распыление вопроса о смысле есть лишь показатель, что вопрос о смысле неосмысленно нами поставлен. Вместо установления границы (граница -- всегда методична), следует для аа-граничного поискать иной метод; в нужном методе па-граничное превратится в внутри-граничное; спекуляция о границах есть спекуляция при помощи метода, оторванного от объекта.
Познавание -- посюстороннее всегда.
Но единого познавания нет; познавание зависит от состояния сознания; петь -- познавания; их единство -- в градации. В этом смысле и отклоняет нам д-р Штейнер Дюбуа-Реймоновский лозунг о границе познания60. Когда Дюбуа-Реймон устанавливает невозможность вывести законы сознания из законов движения, это вовсе не значит, что мы стоим у границы, а -- это значит: мы со-относим несоотносимости; соотнесение несоотносимого -- аберрация логики; несоотносимость не есть непознание; непознаваемы муравьиные лапки при изучении человеческих пальцев; это вовсе не значит: муравьиные лапки непознаваемы; и вовсе не значит, что опознание муравьиных лапок в структуре пальцев есть предмет познавания. Аберрации нечего познавать; надо их отклонять; грань познания -- аберративна всегда. Предмет всегда познаваем, или же предмета и нет; возникновение непознаваемого "предмета" есть всегда показатель конца предметного мышления и начала мышления беспредметного; то есть жизнь самой мысли -- преддверие царства разума; у преддверия этого рассудок нам создает аберрацию: "предмет", перекинутый чрез границу; за-граничный предмет есть жизнь в себе мысли: изменение характера мышления.
Но логический аппарат автора размышлений о Гете не понимает и тут, оттого он беспомощен пред "органикой" Гете: "становление", метаморфозу, градацию вынужден он понимать: "становление" -- эволюционно, метаморфозу -- чувственно, градацию -- но-менклатурно: то есть въезжать в храм на коне. Мы не можем мыслить в идеях не потому, что идейное мышление за границей познания, а потому, что, определяя идею "понятием разума", я создаю аберрацию: пишу "вилами по воде"; и пишучи так, заключаю a priori: письменность невозможна; но стоит мне начать писать на бумаге и не вилами, а пером, как я должен взять назад утверждение; и заключить: есть возможность письменности.
Заключение -- "понятие идеи формально" есть аберрация; идея с "формою" не соотносима никак; границы познания вырастают -- отсюда; если бы мы спросили: возможно ли вне-понятийно мыслить и если возможно, то как, -- вместо догматики о границах возникла бы новая проблема познания: чем должно быть познание, каково его отношение: 1) к данному, 2) к данному методически.
Кант этого вопроса по существу не решил: и поставил тут -- "консциентический" догмат; кантианство, не рассеявши догматической аберрации, тщетно тщилось аберрацию эту "протиснуть" во все проблемы познания; в результате же получилась: методика "аберрационного протиска", именуемая: нео-кантианство. На острие его только опять возникает вопрос: чем должно быть познание? И, решая вопрос, неминуемо приходят к велению: мыслить мысль, как логическое бытие. Мысль же не есть бытие; скорей: "мысле-бытие".
Что же есть "мысле-бытийственность" эта?
Она -- Сущее.
Надо отвергнуть многообразие представлений о мысли, чтобы понять, что есть мысль; д-р Штейнер ставит вопрос: антропософское учение о мысли требует тончайшего отделения его от всех догматических пережитков учения о мысли; мысль есть существо; бытие и познание пропадают в мыслительной жизни, как противопоставленные "предметы" и формы; жизнь мыслительная -- жизнь в мире в существах мира мысли; таковая жизнь -- интуиция; что такое есть мысль, до интуиции мы не знаем; мысль -- интуиция. Тут вопрос, поставленный Яковенко -- "философ должен оперировать при своем опознании Сущего так, чтобы его субъективистическое присутствие не нарушало внутренней сущности его предмета" -- приобретает конкретную значимость: как оперировать? Вопрос о "познавательном прансисе" и отделяет философа наших дней от страны Плотина -- теории: или этот вопрос -- философская шутка, риторика и пустая словесность; или здесь -- встреча: антропософии с острием философии.
Антропософия с этого именно начинает вопроса: как оперировать?
И развивает -- теорию праксиса: учение о медитации; медитация -- путь упразднения "субъективистического присутствия"; предметная представляемость постепенно сменяется в ней: представляемостью градационной; градация есть то, что сперва узнается, как жизнь -- внутри мысли; взяв пример д-ра Штейнера {RPh. II Band. Skizzenhaft dargeeteüter Ausblick auf eine Anthropoeophie. 227--255.}, можем мы утверждать: обычное приложение мысли к "предмету" напоминает утилитарное отношение к зерну: мы зерно потребляем; между тем оно развиваемо вне потребления -- в росток жизни: росток родит колос: в колосе наливается не одно зерно, а многие зерна.
Многозернистость колосом прорастаемых, не потребляемых, но посеянных зерен -- вот картина градационного умножения смыслов в метаморфозе кругового общения, где границы познания -- шелуха -- уничтожены, и где мысль -- сама в себе жизнь; такая жизнь -- логика, а живущий есть Логос; индивидуальное получает лишь в ней значение индивидуума; антропоморфность есть проекция индивидуума; антропоморфизм преодолевается в мысли; но абстракции преодолеваемы антропоморфным велением: приняться за познавательный праксис.
Без изменения наших всех представлении о мысли, без воззвания к постулатам, встающим на кручах познания, непонятно антропософское учение о мысли; оно изломается или в рассудочный оккультизм, или и мистический, темно-магический, болезненный хаос; принятие антропософии как абстракции, или как темного хаоса есть показатель того, как в ней подходят и с чем к ней подходят; критика учения о мысли, как чего-то абстрактного, есть показатель: абстрактности критика; критика его, как болезненно-хаотичного, есть показатель: болезненной хаотичности критика; антропософское учение о мысли взывает: к радикальному пресуществлению всех представлений о мысли; без него учение это преломляется по образу и подобию преломляющего; и борьба с учением этим выглядит: борьбой со своим собственным двойником.