Мэтръ Симоне.
Ничто не могло съ перваго взгляда показаться болѣе естественнымъ, какъ появленіе г. Симоне въ гостинницѣ Колокола, въ эту холодную и сырую ночь въ концѣ января, если уже путешествующіе коммерсанты, до сихъ поръ неизвѣстные въ этой странѣ, явились сюда.
Мэтръ Симоне, нотаріусъ, имѣлъ дядю, богатаго фермера, который отдалъ по очень маленькой цѣнѣ, громадныя земли по контракту, до срока, котораго оставалось еще пятнадцать лѣтъ.
Г. Симоне имѣлъ обыкновеніе обѣдать три или четыре раза въ годъ у этого дяди. Ренарденъ, это было его имя, былъ относительно богаче,-- чѣмъ всѣ окрестные дворяне, такъ отъ однихъ своихъ огородовъ онъ получаетъ отъ двадцати пяти до тридцати тысячъ франковъ въ годъ.
Онъ былъ холостякъ и сильно любилъ выпить, а въ это время любилъ разсказывать длинныя исторіи о своихъ подвигахъ въ національной гвардіи, такъ что племяннику приходилось выбираться отъ него всегда очень поздно.
Диллижансъ, въ которомъ Симоне могъ доѣхать почти до самаго дома, уже часъ какъ уѣхалъ и нотаріусъ былъ вынужденъ искать на ночь пріюта въ гостиницѣ Колокола, какъ это съ нимъ часто случалось въ подобныхъ случаяхъ.
Такъ какъ кафе было пусто и газъ въ немъ также погашенъ, какъ и огонь, то г. Симоне оставалась только единственная возможность согрѣться, это быть принятымъ въ клубъ путешествующихъ комми. До сихъ поръ ничего не могло быть естественнѣе, но на этотъ разъ ему выпала честь находиться въ обществѣ двухъ человѣкъ, оффиціозно путешествовавшихъ для г. префекта полиціи.
Другимъ послѣдствіемъ появленія г. Симоне въ этомъ салонѣ была его встрѣча съ Флавиньолемъ, комми-парижаниномъ, прекраснымъ ораторомъ.
Увидя фигуру Симоне, парижанинъ сдѣлалъ гримасу.
-- Какъ ваше здоровье? угрюмо сказалъ онъ, такъ какъ богачъ Ренарденъ былъ также и ему дядя.
Оба кузена отъ души ненавидѣли другъ друга. Они знали что каждый разсчитывалъ на наслѣдство старика и взаимно обвиняли другъ друга въ желаніи пріобрѣсти исключительное расположеніе дядюшки.
Судя по ихъ встрѣчѣ, видно было что они угадывали взаимныя чувства. Тѣмъ не менѣе они все-таки принуждены были соблюдать относительно другъ друга нѣкоторую вѣжливость и такъ какъ Флавиньоль спросилъ о здоровьи дядюшки, то остальные поняли, что приняли родственника одного изъ членовъ своей корпораціи.
Тогда было рѣшено принять его хорошенько и единогласно было рѣшено, что Симоне будетъ въ этотъ вечеръ по крайней мѣрѣ почетнымъ членомъ клуба. Поэтому съ нимъ обошлись крайне любезно, затѣмъ пригласили принять участіе въ истребленіи пунша, предложеннаго капитаномъ Ларамюрой.
Общество было очень весело, но, ораторствовалъ больше всѣхъ капитанъ Ларамюра, поражая своей новизной и своими неистощимыми разсказами, шутками и анекдотами.
-- Онъ также занимателенъ, какъ театральная пьеса, сказалъ одинъ изъ путешественниковъ по части пуговицъ.
Мало по малу завязался однако разговоръ между кузенами врагами, который впрочемъ сильно напоминалъ пѣтушій бой, между тѣмъ ихъ споръ заключался въ томъ, кто лучше знаетъ исторію Маргариты де-Монторни. Г. Самсонъ и его другъ Морель приняли чрезвычайное участіе въ этомъ спорѣ.
-- Я говорю что она была пѣвицей или чѣмъ-то въ этомъ родѣ, говорилъ Флавиньоль, у нея не было бы ни гроша, еслибы передъ смертью графъ не измѣнилъ завѣщанія.
-- Ба! ба! какія глупости! вскричалъ нотаріусъ барона де-Рошбейръ со спокойнымъ превосходствомъ. Я могу похвастаться, что по моему положенію въ семействѣ знаю достаточно, чтобы не попасться на эти бабьи розсказни.
-- Если это бабьи разсказни, то скажите это дядѣ Ренардену, отъ котораго я знаю эти подробности.
-- Пари держу, что вы не повторите этого при немъ, возразилъ кузенъ.
Слово за слово и споръ рисковалъ превратиться въ рукопашный бой, еслибы только присутствующіе не вмѣшались и не предписали ограничиться чисто моральнымъ поединкомъ.
Тѣмъ не менѣе Симоне, постоянно снова возвращался къ предмету спора. Онъ не только не хотѣлъ согласиться со словами Флавиньоля, говорившаго что графиня Маргарита выйдетъ за своего кузена, барона Рауля де-Рошбейръ, но далъ понять, что одинъ могъ бы освятить тайну, которая казалось окружала существованіе наслѣдницы графа де-Монторни, но въ этомъ отношеніи онъ ограничился простыми намеками и отказался объяснить смыслъ своихъ словъ.
Пуншъ между тѣмъ все уменьшался въ мискѣ и было приказано подать вторую порцію. Было уже поздно и заспанный лакей каждыя десять минутъ зѣвая отворялъ дверь, надѣясь такимъ образомъ сообщить и другимъ свое желаніе уснуть.
Около полуночи собесѣдники начали однако дремать и рѣшили что пора отправиться на покой. Одинъ за однимъ начали они удаляться взявъ свои свѣчи.
Послѣдними остались двое кузеновъ -- враговъ и двое господъ изъ Іерусалимской улицы.
Капитанъ былъ очаровательно веселъ, онъ вынулъ изъ своихъ глубокихъ кармановъ коралловыя вещи, какія носятъ арабскія женщины въ видѣ амулетовъ, различныя монеты, потомъ рѣдкія и необыкновенныя вышивки золотомъ, онъ пѣлъ мнимыя маврскія пѣсни, которыя во всякомъ случаѣ были очень веселы и оживлены.
Капитанъ Ларамюра поѣлъ съ очень хорошимъ аппетитомъ, его ужинъ состоялъ изъ холоднаго ростбифа, окорока и холоднаго же цыпленка. Что касается пунша, то хотя онъ казалось и пилъ его безпрестанно, тѣмъ не менѣе онъ не выпилъ и четверти того, что выпилъ самый трезвый изъ всей компаніи. Когда человѣкъ имѣетъ возбужденный видъ, размахиваетъ стаканомъ, поетъ пѣсни, то очень трудно сказать дѣйствительно ли онъ выпилъ или только притворяется.
Что касается г. Самсона изъ Гавра, то онъ зѣвалъ во весь ротъ и поминутно потягивался.
-- Ларамюра, сказалъ онъ, я положительно разбитъ отъ усталости, а завтра мнѣ надо рано встать. Я съ вами прощусь, другъ мой.
Говоря это онъ всталъ, а его примѣру послѣдовалъ также г. Флавиньоль, который вспомнилъ что ему надо встать рано утромъ, но капитанъ, почувствовавшій неожиданную слабость къ нотаріусу, не хотѣлъ и слышать разстаться съ нимъ, прежде чѣмъ они кончатъ пуншъ.
Пуншу было еще очень много, а время не такое позднее.
-- Къ чему ложиться такъ рано? сказалъ капитанъ.
Самсонъ и Флавиньоль отказались остаться долѣе и взявъ свои свѣчи ушли спать.
Что касается нотаріуса, то никогда впослѣдствіи онъ не могъ припомнить до какой степени былъ онъ въ этотъ вечеръ откровененъ съ капитаномъ. Отъ природы онъ былъ не особенно довѣрчивъ и только вѣроятно благодаря бургундскому дяди, подкрѣпленному пуншемъ, языкъ его разболтался не въ мѣру.
Впрочемъ, обыкновенно, пьяный сохраняетъ смутное сознаніе того, что онъ долженъ и чего не долженъ говорить и, не будь между кузенами завистливаго соперничества, почтенный нотаріусъ безъ сомнѣнія устоялъ бы противъ желанія доказать до какой степени онъ посвященъ въ дѣла семейства де-Рошбейръ; какъ бы то ни было, но оставшись наединѣ съ капитаномъ онъ скоро началъ говорить съ нимъ какъ съ братомъ или съ самимъ собою.
-- Этотъ Флавиньоль, говорилъ онъ, пустой хвастунъ, идіотъ и больше ничего.
Таковъ былъ аттестатъ нотаріуса своему кузену, но его языкъ заплетался и онъ говорилъ едва понятно. Минуту спустя онъ уже объяснялъ капитану низкія средства, которыя употреблялъ его кузенъ, чтобы пріобрѣсти себѣ наслѣдство дяди Репардена и ко всему этому онъ примѣшивалъ имя Маргариты де-Монторни, говоря что Флавиньоль не знаетъ ея и не знаетъ о ней ровно ничего, тогда какъ онъ, Симоне, могъ бы, еслибы хотѣлъ, многое поразсказать.
И такъ какъ онъ считалъ капитана славнымъ малымъ, то и хотѣлъ разсказать ему все то, что зналъ по этому поводу.
-- Что же насается воспитанія Маргариты, продолжалъ онъ, то тутъ не было ровно никакой тайны, ея отецъ щедро платилъ за ея содержаніе въ одномъ монастырѣ, изъ котораго она вышла только по его настоятельному требованію передъ смертью. Тѣмъ не менѣе, я долженъ сказать, что въ поведеніи молодой дѣвушки есть что то странное, она ни мало не походитъ на другихъ молодыхъ дѣвушекъ, она не кокетка, но никто никогда не могъ опредѣлить ея характера. Ея молодыя родственницы посѣщаютъ бѣдныхъ помогая имъ и утѣшая ихъ, а иногда и браня, если тѣ поступаютъ дурно, но молодая графиня никогда не выслушиваетъ жалобъ несчастныхъ, она очень мало заботится о ихъ болѣзняхъ и несчастіяхъ, такъ что, несмотря на ея щедрость и даже именно по милости этой неумѣренной щедрости, она дѣлаетъ болѣе зла чѣмъ добра, такъ какъ соритъ деньги какъ попало, безъ счета, не заботясь на что онѣ будутъ употреблены. Повѣрите ли, капитанъ, сказалъ онъ качаясь, одинъ разъ она дала три тысячи негодяю и пьяницѣ, нѣкоему Анатолю Мартену, лѣсничему, и онъ хвастается, что можетъ, если захочетъ, получить отъ нея еще столько же.
Говоря это нотаріусъ старался наполнить свой стаканъ, но рука его такъ дрожала, что онъ только проливалъ вино на полъ.
Видя это, капитанъ поспѣшилъ помочь ему.
-- Какъ! вскричалъ онъ между тѣмъ, она дала три тысячи франковъ лѣсничему! но это восточная щедрость! какая удивительная женщина! Она бросаетъ золото какъ орѣхи.
Но Симоне отвѣчалъ на его восклицанія только многозначительнымъ подмигиваньемъ, означавшимъ что одно его слово разрушитъ все очарованіе. Среди икоты, онъ даже объявилъ наконецъ, что этотъ подарокъ Мартену былъ врученъ совсѣмъ не отъ щедрости, а просто былъ средствомъ пріобрѣсти его молчаніе, такъ какъ между ними была тайна.
Онъ разсказалъ также, что графиня часто требовала отъ своихъ опекуновъ значительныя суммы денегъ, къ большому неудовольствію барона де Рошбейра, онъ не скрылъ также своей встрѣчи съ Маргаритой у стараго платана, въ тотъ день когда шелъ такой страшный снѣгъ и разсказалъ какъ наблюдалъ за ней, когда, не зная о его присутствіи, молодая графиня сбросила свою обычную маску, показавъ свое настоящее лицо.
Но съ этой минуты нотаріусу начало казаться, что передъ нимъ два капитана Ларамюры, двѣ миски съ пуншемъ и множество стакановъ. Вскорѣ капитану надо было, при помощи лакея, взять и отнести нотаріуса въ его комнату.
Въ то время какъ Ларамюра, напѣвая, шелъ къ себѣ въ комнату, одна дверь тихонько отворилась и въ ней показалась голова г. Самсона изъ Гавра.
-- Ну что, капитанъ, сказалъ онъ, ничего новаго?
-- Напротивъ, я полагаю что есть новое, дорогой товарищъ, я узналъ кое-что, будь увѣренъ что птичка попадется въ клѣтку. Спокойной ночи и пріятныхъ сновидѣній.