Жилецъ комнаты No 27.
Всю дорогу до Золотой Бороны полковникъ и Дюрье принуждены были терпѣливо выслушивать потокъ краснорѣчія сидѣлки Турнье, отправившейся вмѣстѣ съ ними.
-- Я не вчера родилась, господа, говорила она, изъ девяти дѣтей, которые у меня были я выростила шесть и если-бы мой старшій сынъ, пильщикъ на императорской верфи въ Брестѣ, не сломалъ себѣ недавно руки, я не принуждена была-бы до сихъ поръ ходить за больными. Вотъ уже двадцать три года какъ я этимъ зарабатываю свой хлѣбъ. Если вы когда нибудь сдѣлаете мнѣ честь зайти ко мнѣ, моя младшая дочь покажетъ вамъ аттестаты которые даны мнѣ всей нашей аристократіей за мою опытность и усердіе; я всѣ ихъ вставила въ рамки и они служатъ украшеніемъ моего скромнаго жилища.
Почтенная дама вѣроятно еще долго еще продолжала-бы въ этомъ тонѣ, если-бы у ней не захватило духъ отъ быстрой ходьбы, къ чему принуждалъ ее скорый шагъ полковника, и не менѣе быстрой болтовни.
Она остановилась задыхаясь и прижала руку къ сердцу, какъ-бы желая остановить ею слишкомъ быстрое біеніе.
Дюрье взглянулъ на нее съ безпокойствомъ, опасаясь новаго кризиса въ родѣ того, который ему недавно удалось успокоить при помощи крѣпкихъ напитковъ, единственное лекарство отъ болѣзней почтенной дамы, но котораго на этотъ ралъ не было подъ рукой.
Но Турнье остановилась только для того, чтобы перевести духъ и скоро снова начать прерванную рѣчь.
-- Я ни за что въ свѣтѣ не согласилась-бы слушать еще разъ тѣ ужасныя вещи, которыя мнѣ пришлось выслушивать. Я просто вся дрожала, а вѣдь мнѣ уже не въ первый разъ ходить за помѣшанными; но никогда еще, я думаю, христіанинъ не говорилъ подобныхъ вещей и такъ не бѣсился; я должна была позвать на помощь конюха... Мадемуазель Евгенія Лами стоитъ десяти такихъ какъ я, этого я не отрицаю, но вѣдь она никогда не была замужемъ, а я вышла за Турнье ровно тридцать одинъ годъ тому назадъ, въ день Святаго Медара. Ей пятьдесятъ шесть или пятьдесятъ семь лѣтъ, а мнѣ...
На этомъ мѣстѣ госпожа Турнье принуждена была остановить свой потокъ краснорѣчія, которое главнымъ образомъ было вызвано желаніемъ оправдать свое бѣгство отъ постели больнаго, которое могло значительно повредить ея репутаціи, несмотря на всѣ аттестаты въ рамкахъ.
Поэтому ея рѣчь продолжалась-бы безконечно, еслибы въ это время она и ея спутники не вошли въ гостинницу Золотой Бороны.
Въ залѣ низшаго этажа находилась сама мадамъ Симонъ, окруженная счетными книгами и бутылками винъ и ликеровъ.
Послѣдовавъ совѣту Дюрье, она уже не думала отдѣлываться отъ своего непріятнаго жильца, но все-таки она считала его присутствіе въ домѣ истиннымъ бѣдствіемъ.
Она сообщила Дюрье, что со времени ухода сидѣлки, въ здоровьѣ капитана де-Ламбака не произошло никакой перемѣны.
Полковникъ и Дюрье поднялись на лѣстницу вслѣдъ за служанкой, которая пошла показывать имъ дорогу и осторожно вошли въ комнату больнаго.
Онъ казалось дремалъ, хотя и не переставалъ говорить. Черные пряди его волосъ, къ которымъ давно не прикасалась щетка, представляли рѣзкій контрастъ съ матовой бѣлизной его искаженнаго лица... Онъ казалось не сознавалъ что въ его комнату вошли.
-- Онъ не умретъ! сказалъ увѣреннымъ тономъ полковникъ, внимательно осмотрѣвъ молодаго человѣка,
-- Вы вполнѣ въ этомъ увѣрены? спросилъ Дюрье,
Полковникъ улыбнулся.
-- Я могу только сказать вамъ мое мнѣніе, отвѣчалъ онъ. Жизнь и смерть не въ моей власти; но въ Африкѣ я видѣлъ не мало подобныхъ случаевъ. Delirium tremens ужасная вещь, но первый припадокъ рѣдко бываетъ роковымъ, обыкновенно смерть дѣлается неизбѣжной когда частые кризисы истощатъ нервную систему, но теперь я имѣю полную надежду на благопріятный исходъ.
-- Докторъ Барри ничего не говорилъ про болѣзнь, которую вы назвали такимъ страннымъ именемъ, вмѣшалась Симонъ; онъ говорилъ что это горячка, вслѣдствіи раны.
-- Позвольте мнѣ позаботиться объ этомъ молодомъ человѣкѣ до прихода доктора, сказалъ полковникъ, я переговорю съ нимъ о дальнѣйшемъ ходѣ леченья и подожду здѣсь прихода сидѣлки.
-- Если хотите, я останусь съ вами, сказалъ Дюрье, дрожа при мысли, что полковникъ приметъ его предложеніе.
Въ душѣ его далеко не прельщала преспектива смотрѣть за больнымъ такого рода, не переставая бормотавшимъ непонятныя слова и проклятія, отъ которыхъ волосы становились дыбомъ на головѣ почтеннаго сановника.
По временамъ, молодой человѣкъ судорожно протягивалъ передъ собой свои высохшія руки, какъ бы пытаясь оттолкнуть невидимаго врага.
-- Помогите! помогите! кричалъ онъ. Возьмите прочь этихъ черныхъ змѣй!... Вотъ онѣ!... онѣ ползутъ!.. онѣ обвиваются около меня!...
Полковникъ хорошо зналъ, что всѣ эти страшныя видѣнія были однимъ изъ симптомовъ этой ужасной болѣзни. Онъ также зналъ, что хотя бредъ вполнѣ овладѣлъ больнымъ, такъ что онъ не видѣлъ и не слышалъ ничего, но тѣмъ не менѣе какой-то тайный инстинктъ давалъ ему знать, что онъ не одинъ... Это сознаніе имѣло послѣдствіемъ новый припадокъ бѣшенства, такъ что надо было опасаться, чтобы онъ не причинилъ себѣ серьезнаго вреда.
Вступая въ должность сидѣлки, полковникъ прежде всего посмотрѣлъ какое лекарство было прописано больному. Откупоривъ банку, онъ попробовалъ содержимое и невольно улыбнулся; однако онъ былъ слишкомъ хорошо воспитанъ, чтобы унижать передъ посторонними знаніе доктора Борри.
-- Это не принесетъ пользы, да и не повредитъ, сказалъ онъ самъ себѣ закупоривая лекарство; надо подождать доктора и уговорить его попробовать одно арабское средство. Ну, а пока можно давать эту безобидную микстуру. Только надо смотрѣть за больнымъ, а то при идіотахъ, которые его окружаютъ, ему пожалуй удастся сломить себѣ шею.
-- Такъ до свиданія, Дюваль, сказалъ Дюрье; я постараюсь прислать Лами какъ можно скорѣе. Слава Богу, ваша дочь теперь оправилась и кромѣ того она въ хорошихъ рукахъ. Я и жена, мы будемъ всячески заботиться о ней; ждать васъ къ обѣду?
-- Нѣтъ.
-- Какъ хотите; но все-таки мы оставимъ для васъ чего нибудь горячаго съ бутылкой стараго бургунскаго, которое вамъ такъ понравилась. А пока до свиданья!
Съ этими словами Дюрье ушелъ, а полковникъ молча опустился на кресло у изголовья больнаго.
Де-Ламбакъ продолжалъ бредить. Онъ говорилъ о своемъ дѣтствѣ, какъ онъ проводилъ вакаціи въ замкѣ отца, какъ онъ еще ребенкомъ пилъ какъ взрослый въ обществѣ веселыхъ гостей, постоянно толпившихся въ замкѣ, среди которыхъ эта ранняя невоздержанность вызывала единодушное восхищеніе.
Потомъ онъ видѣлъ себя въ Парижѣ пьющимъ шампанское съ веселыми товарищами, съ которыми онъ долженъ былъ разстатъся, чтобы слѣдовать за своимъ полкомъ въ Алжиръ, гдѣ онъ продолжалъ вести веселую жизнь. Поглощенный страстью къ игрѣ, онъ бросается въ безпорядочную жизнь оргій и ссоръ, все его тяготитъ, климатъ, обязанности службы, дисциплина; его бѣситъ незначительность суммъ, которыя присылаютъ ему изъ дому, проценты, которые онъ долженъ платить, чтобы было чѣмъ вознаградить постоянныя потери, такъ какъ судьба постоянно ему не благопріятствовала.
-- Молчите! говорилъ онъ вдругъ, какъ смѣете вы говорить о мошенничествѣ, о намѣченныхъ картахъ?... Это не правда, Арнордъ не дѣлалъ мнѣ никакихъ знаковъ во время партіи... Что? фальшивыя кости?... Я перерѣжу горло тому, кто осмѣлится это утверждать! Я де-Ламбакъ!... кто изъ васъ такого же знатнаго дома?.. Вашъ отецъ былъ мясникъ, вы должны считать за честь, что вамъ позволяютъ проигрывать ваши деньги въ нашемъ обществѣ... Молчите! чего вы хнычете! Лучше бы вы написали вашей матери, чтобы она вывела васъ изъ этого сквернаго положенія. Выдумайте ей какую нибудь исторію и она навѣрное вышлетъ вамъ деньги. Ну! еще стаканъ пунша и я дамъ вамъ отыграться, выберите игру какую хотите... мы не будемъ играть по большой...
Спустя нѣсколько минутъ онъ спорилъ съ воображаемымъ противникомъ о какомъ то пари; онъ вскакивалъ на постели, схватывалъ полковника за горло, и клялся, что убьетъ его. Но благодаря своей сильной рукѣ и мягкимъ увѣщаніямъ, Дюваль снова укладывалъ его на постель.
Тогда его мысли принимали другой оборотъ и онъ начиналъ кричать:
-- Прогоните ее! прогоните эту собаку! Смотрите! вотъ она крадется къ моей постели... какая она огромная! она загрызетъ меня!... Спасите!... докторъ, не оставляйте меня одного съ этимъ животнымъ.
И онъ съ пронзительнымъ крикомъ прятался подъ одѣяло, закрывая лицо, но не выпуская руки полковника, которую онъ конвульсивно сжималъ, какъ утопающій хватающійся за послѣднюю доску, отдѣляющую его отъ неизмѣримой глубины пучины.
Черезъ нѣсколько минутъ въ де-Ламбакѣ произошла новая перемѣна.
Онъ падалъ духомъ и приходилъ въ отчаяніе; плакалъ и рыдалъ какъ ребенокъ; хватался за полковника, умоляя не оставлять его одного въ этой комнатѣ. Онъ бросалъ вокругъ боязливые взгляды, колотилъ себя въ грудь, увѣряя что онъ великій грѣшникъ, несчастный, чья жизнь была запятнана преступленіями, но что теперь онъ во всемъ раскаивается.
Одно имя произнесенное имъ заставило вздрогнуть полковника, наклонившагося надъ постелью, чтобы лучше слышать. "Маргарита де-Монторни!" сказалъ онъ, и этого достаточно было, чтобы привлечь вниманіе полковника.
Но рѣчи больнаго были по прежнему несвязны и туманны; это были только темные, несвязные намеки, которые однако наводили Дюваля на мрачныя мысли. Съ жаднымъ нетерпѣніемъ прислушивался онъ къ словамъ больнаго, которые подтверждали зародившіяся въ его душѣ опасенія.
Но скоро бредъ де-Ламбака принялъ другое направленіе. Онъ ничего болѣе не говорилъ о замкѣ Трамбль, около монастыря Кармелитокъ, къ которому вела длинная аллея тополей.
Онъ снова началъ говорить о далекомъ прошломъ, о своей жизни въ Африкѣ и ни разу не упомянулъ болѣе имени графини
-- Маргарита де-Монторни! мысленно повторилъ полковникъ, взглядывая на часы, не пора ли давать больному лекарство. Маргарита де-Монторни! Три раза несчастный произнесъ это имя, сопровождая его словомъ вѣроломство!.. Да, я начинаю опасаться страшнаго вѣроломства въ этомъ дѣлѣ; но какъ отыскать путеводную нить въ этомъ мрачномъ лабиринтѣ.
День уже склонялся къ вечеру, когда наконецъ къ больному явился докторъ Борри.
Полковникъ вступилъ съ нимъ въ продолжительный разговоръ, результатомъ котораго было то, что докторъ согласился съ доводами полковника и рѣшился радикально измѣнить систему леченья.
Въ это время пришла сидѣлка Лами, такъ что присутствіе полковника сдѣлалось излишнимъ.
Но пока онъ медленными шагами шелъ къ дому Дюрье, въ его головѣ роились странныя и мрачныя мысли. Ему казалось, что онъ приподнялъ край завѣсы, скрывавшей ужасное преступленіе, оставшееся безнаказаннымъ.