ДУХОВНОЕ СОВѢЩАНІЕ.
Спустя нѣсколько дней послѣ описаннаго нами разговора въ домѣ судьи Клэйтона, Эдуардъ Клэйтонъ былъ гостемъ въ домѣ высокопочтеннѣйшаго доктора богословія Кушинга -- мужчины среднихъ лѣтъ, чрезвычайно учтиваго, вѣжливаго,-- джентльмена во всѣхъ отношеніяхъ. Докторъ Кушингъ пользовался большой популярностью, занималъ между своими собратами высокое мѣсто, и былъ кумиромъ большой и процвѣтавшей церкви. Это былъ человѣкъ съ теплыми чувствами, гуманными побужденіями и прекрасными общественными качествами. Его проповѣди, прекрасно написанныя и еще лучше произнесенныя, часто извлекали слезы изъ глазъ слушателей. Отправленіе священническихъ обязанностей его, на свадьбахъ или похоронахъ, отличалось нѣжностью и умиленіемъ. Никто, лучше его не умѣлъ представить благоговѣйную преданность благому Промыслу, самоотверженіе и страданія мучениковъ; никто такъ легко не воодушевлялся тѣми священными гимнами, въ которыхъ описывается терпѣніе святыхъ. Но, при всемъ этомъ, докторъ Кушингъ былъ слабое существо. Въ немъ было какое-то нравственное разслабленіе; даже самая мягкость и нѣжность его натуры дѣлали его неспособнымъ переносить трудности. Вь сношеніяхъ съ своей братіей онъ былъ извѣстенъ, какъ миротворецъ. Онъ не замѣчалъ, до какой степени иногда непріятно и тяжело было разсуждать съ нимъ, именно вслѣдствіе его необыкновенной уступчивости. Несмотря на то, Клэйтонъ былъ очарованъ радушіемъ и горячностью, съ которыми мистеръ Кушингъ принялъ его самого и его планы. Онъ вполнѣ соглашался съ Клэйтономъ во всѣхъ его взглядахъ на ужасное зло, проистекавшее изъ системы невольничества, и весьма охотно подтверждалъ анекдотами и примѣрами всѣ его слова, относительно этого предмета.
-- Вы пріѣхали очень кстати, говорилъ мистеръ Кушингъ: -- завтра у меня соберется нѣсколько духовныхъ лицъ; въ томъ числѣ нѣкоторыя изъ сѣверныхъ штатовъ. Вы представите имъ свои планы.
Въ домашнемъ быту докторъ Кушингъ былъ чрезвычайно радушенъ и гостепріименъ. Вечеромъ того дня, въ который пріѣхалъ Клэйтонъ, семейный кружокъ его увеличился прибытіемъ четырехъ священниковъ. Клэйтону пріятно было встрѣтить между ними еще разъ мистера Диксона. Въ числѣ другихъ былъ одинъ, на котораго мы должны особенно обратить вниманіе нашихъ читателей. Докторъ Пактредъ былъ священникомъ въ одномъ изъ сѣверныхъ городовъ; это былъ добрый и любезный человѣкъ, съ прекрасными врожденными качествами, улучшенными еще болѣе образованіемъ. Продолжительныя упражненія въ богословскихъ и духовныхъ преніяхъ развили остроту его ума въ такой несоразмѣрной степени, что другія части его умственной и моральной природы казались чрезвычайно ограниченными и слабыми. Все то, что при другихъ обстоятельствахъ могло бы быть пріятнымъ и выгоднымъ тактомъ, становилось въ немъ постояннымъ и заученнымъ ухищреніемъ. Другіе смотрятъ на слова, какъ на средство передавать идеи; докторъ же Пактредъ считалъ ихъ за орудіе, съ помощію котораго можно было скрывать свои идеи. Его постоянное упражненіе въ диспутахъ различнаго рода, сообщило выраженіямъ его такую особенность, что при всей видимой ихъ опредѣлительности, они заключали въ себѣ двоякое значеніе. Онъ мастерски умѣлъ замаскировывать свои сужденія, составлять фразы, которыми, повидимому, люди говорятъ то, чего не хотятъ сказать, или не высказываютъ того, что слѣдуетъ высказать. Во время разсужденій онъ прибѣгалъ къ такимъ умозаключеніямъ, отъ которыхъ болѣе простосердечные и менѣе острожные его собраты, говорившіе безъ всякой хитрости, нерѣдко попадали въ ловушку и дѣлались жертвой обмана; въ болѣе затруднительныхъ случаяхъ онъ превосходно умѣлъ уклоняться отъ выраженія своихъ мнѣній, и заставлялъ довѣрчивыхъ товарищей полагать, что они достигли своей цѣли, тогда какъ они находились оть нея чрезвычайно далеко. Иногда пускался онъ въ такія разсужденія, отъ которыхъ главный предметъ совершенно затемнялся пыльнымъ облакомъ ложныхъ доводовъ, или же дѣлаль такой утомительный обходъ, что исполненіе какого нибудь маневра, основаннаго на правилахъ духовной тактики, становилось совершенно невозможнымъ.
Кромѣ того, докторъ Пактредъ обладалъ такими средствами, съ помощію которыхъ во всякое время можно было повредить вліянію лица, несоглашавшагося съ его воззрѣніемъ на предметы. При необходимыхъ случаяхъ, онъ умѣлъ распространить кое какія слухи, ничего не утверждая положительно, но умѣя сообщить слушателю впечатлѣніе, какое было нужно для доктора Пактреда. Если оказывалось необходимымъ произвесть подозрѣніе относительно благочестія или даже нравственности своего противника, докторъ Пактредъ понималъ, какъ сдѣлать это самымъ приличнѣйшимъ и изящнѣйшимъ образомъ. Онъ непогрѣшительно зналъ, должно ли употребить въ такомъ случаѣ невинные вопросы, какъ напримѣръ: не слышали ли вы то-то и то-то о мистерѣ.... или: надѣюсь, что вы не слышали? и проч. Когда же, по его понятіямъ, подобные вопросы были неумѣстны, онъ, въ приличные промежутки времени, покачивалъ головой, устремлялъ къ небу свои взоры, или, наконецъ, прибѣгалъ къ молчанію, и тогда молчаніе его принимало форму самаго сильнаго и вѣрнаго подтвержденія.
Что кажется наружности доктора Пактреда, то онъ былъ высокъ, худощавъ, и каждая черта его лица рѣзко выражала осторожность и вниманіе. Въ молодости своей этотъ человѣкъ имѣлъ привычку безотчетно улыбаться всему и надъ всѣмъ смѣяться; но благоразуміе исправило въ немъ эту особенность. Въ настоящее время, безъ уважительной причины или безъ разсчета, онъ не позволялъ себѣ ни улыбнуться, ни разсмѣяться. Лицо служило ему въ своемъ родѣ товаромъ, которымъ онъ торговалъ, и потому отлично хорошо умѣлъ управлять имъ. Онъ зналъ до точности всѣ градаціи улыбки, которыя болѣе или менѣе служили ему для достиженія различныхъ цѣлей. У него была торжественная улыбка, улыбка вопросительная, улыбка утвердительная, улыбка одобренія, улыбка недовѣрія и улыбка невинной довѣрчивости, поощрявшая простосердечнаго оратора раскрываться передъ своимъ собратомъ, сидѣвшимъ за оболочкой своего лица, какъ паукъ сидитъ за паутиной, выжидая, когда пріятель его, ничего не подозрѣвающій, запутается въ тонкихъ, легкихъ и, разумѣется, перепутанныхъ тенетахъ его доводовъ.
Не должно полагать, чтобы высокопочтеннѣйшій докторъ Пактредъ, изучившій до точности всѣ изгибы человѣческаго сердца, не сдѣлалъ успѣховъ въ искусствѣ обманывать самого себя. Этого нельзя сказать. Говоря по долгу совѣсти и чести, онъ считалъ себя однимъ изъ сорока четырехъ тысячъ, которыя слѣдуютъ за Агнцемъ, куда бы Онъ ни пошелъ, и въ устахъ которыхъ нѣтъ лукавства. Въ благоразуміи и осторожности, по его понятіямъ, сосредоточивались всѣ христіанскія добродѣтели. Онъ боготворилъ благоразуміе, и всю категорію способностей, которыя мы исчислили, принималъ за плоды этаго качества. Благоразуміе служило для него тѣмъ же, чѣмъ и чурбанъ дерева для древняго идолопоклоника. Съ помощію частицы его, онъ снискивалъ хлѣбъ, готовилъ себѣ кушанье и былъ счастливъ; грѣлся и говорилъ: я видѣлъ огонь и теперь не зябну. Изъ остальной части онъ дѣлалъ идола,-- вырѣзалъ свое собственное изображеніе; падалъ ницъ передъ нимъ, покланялся, молился ему и говорилъ: избави меня,-- ибо ты мой богъ!
Нѣтъ никакого сомнѣнія, что докторъ Пактредъ надѣялся войти въ царство небесное тѣми же самыми путями, по которымъ совершалъ свое земное поприще. Одушевляемый этой надеждой, мистеръ Пактредъ творилъ дѣла, которыхъ постыдился бы человѣкъ, закоснѣлый въ пронырствѣ,-- нарушалъ самыя обыкновенныя правила нравственности и чести, и въ тоже время распѣвалъ гимны, читалъ проповѣди, совершалъ религіозные обряды; -- короче, онъ надѣялся войти въ небо, прибѣгнувъ въ надлежащее время къ умѣнью казаться двуличнымъ. Разсчитанная любезность доктора Пактреда представляла разительный контрактъ съ безъискуственнымъ и, можно сказать, дѣтскимъ простосердечіемъ мистера Диксона, которое если и прикрывалось когда нибудь, то ничѣмъ другимъ, какъ изношеннымъ платьемъ. Лишенный суетныхъ благъ здѣшняго міра, мистеръ Диксонъ жилъ въ одноэтажномъ коттеджѣ, безъ всякихъ удобствъ, и не говоря уже о роскоши, жилъ не много лучше самаго бѣднѣйшаго изъ его прихожанъ. Рѣдкій былъ годъ, когда чрезъ его руки проходила сотня долларовъ. Бывало время, когда ему нечѣмъ было заплатить на почту за весьма нужное письмо. Бывало время, когда больная жена его не имѣла необходимыхъ лекарствъ и спокойствія. Въ холодные зимніе мѣсяцы онъ, часто въ лѣтней одеждѣ, объѣзжалъ свою паству. Всѣ эти лишенія мистеръ Диксонъ переносилъ съ такимъ смиреніемъ и хладнокровіемъ, съ какимъ путникъ переноситъ застигшую его грозу. Нужно было видѣть то доброе, искреннее, простое удовольствіе, которое онъ ощущалъ въ элегантномъ и всеобильномъ домѣ своего собрата, въ радушіи, гостепріимствѣ и комфортѣ, которыми его окружали. Демонъ зависти былъ изгнанъ изъ его груди непреодолимою силою возвышенной любви; его поступки, выражавшіе всегдашнее ко всѣмъ расположеніе, доказывали, что джентльменомъ можетъ быть и тотъ, кто одаренъ чувствами христіанина.-- Собраты мистера Диксона любили и уважали его,-- но въ тоже время смотрѣли на него, какъ на человѣка, чуждаго всякихъ свѣдѣній по части богословія. Во время митинговъ онъ былъ для нихъ необходимъ, какъ библія или какъ книга гимновъ; но во время частныхъ совѣщаній, всѣ избѣгали его наставленій и совѣтовъ. Несмотря на то, они любили имѣть его при себѣ, потому что присутствіе его придавало нѣкоторымъ образомъ вѣсъ и значеніе всѣмъ ихъ словамъ и поступкамъ.
Въ свое время кругъ духовныхъ особь, собравшихся въ домѣ мистера Кушинга, увеличился пріѣздомъ нашего веселаго говоруна, мистера Бонни, который только что совершилъ поѣздку на митинги въ отдаленныхъ частяхъ штата и въ былъ, по первому призыву, или смѣяться, или говорить серьезную рѣчь. Особенный родъ свободы, усвоенной въ дикомъ и тѣсномъ краѣ, въ которомъ проходила жизнь мистера Бонни, придавалъ его манерамъ и разговору какую-то странную жосткость, непонятную даже для доктора Пактреда. Мистеръ Бонни получилъ образованіе, которымъ отличается каждый человѣкъ, проложившій себѣ дорогу въ жизни своими усиліями, безъ всякой посторонней помощи. Онъ не изучалъ ни греческихъ, ни латинскихъ классиковъ,-- напротивъ, имѣлъ къ нимъ даже нѣкоторое отвращеніе,-- и при всякомъ удобномъ случаѣ высказывалъ, что ему нравилось и что не нравилось.
Между прочими гостями были два пресвитеріанскихъ священника изъ сѣверныхъ штатовъ. Они пріѣхали переговорить съ мистеромъ Кушингомъ секретнымъ образомъ о соединеніи покой школы пресвитеріанской церкви съ старою. Для читателей, незнакомыхъ съ церковной исторіей Америки, необходимо объяснить, что пресвитеріанская церковь въ Америкѣ раздѣляется, относительно нѣкоторыхъ богословскихъ пунктовъ, на двѣ партіи, и приверженцы той и другой изъ нихъ называютъ себя представителями старой и новой школы. Раздѣленіе это совершилось нѣсколько лѣтъ тому назадъ; при чемъ каждая партія организовала свое собственное церковное собраніе.
Случилось такъ, что всѣ лица, защищавшія учрежденіе невольничества, съ весьма незначительными исключеніями, образовали партію старой школы. Большинство же новой школы состояло изъ людей, для которыхъ это учрежденіе, согласно торжественной деклараціи 1818 года, вмѣнявшей всей пресвитеріанской церкви въ обязанность охранять свободу негровъ, было ненавистно. Причиною разрыва служило сколько различіе взглядовъ на невольничество, между пресвитеріанами сѣверныхъ и южныхъ штатовъ, столько же и уклоненіе отъ церковныхъ постановленій.
Вскорѣ послѣ разрыва, съ той и другой стороны начали пробуждаться мысли о соединеніи, и преимущественно между первенствующими лицами въ духовенствѣ. Нѣкоторый классъ людей одаренъ странною способностію, при которой образованіе организацій какого бы то ни было рода, политической или церковной, становится предметомъ всепоглощающихъ и личныхъ попеченій. Большая часть людей чувствуютъ въ себѣ какую-то пустоту и находятъ необходимымъ заимствовать опору для себя отъ тѣхъ, которые имѣютъ болѣе вѣсу. Они отдаютъ въ ростъ небольшую сумму своего бытія, отыскиваютъ для себя банкъ, который принесетъ имъ выгодные проценты, и тогда любовь къ этому банку становится для нихъ сильнѣе любви къ женѣ и дѣтямъ. Правда, такое стремленіе благородно, потому что подъ его вліяніемъ человѣкъ можетъ отдѣлиться отъ самого себя и прилѣпиться къ Богу,-- къ величайшему изъ всѣхъ благъ. Но человѣческая слабость не позволяетъ удержаться на такой высотѣ. Какъ идолопоклонники боготворятъ все безпредѣльное и невидимое подъ символомъ видимаго, пока символъ этотъ не утратитъ своего значенія, такъ и люди, во имя Бога, начинаютъ любить учрежденія, которыя впослѣдствіи замѣняютъ для нихъ мѣсто самаго Бога.
Все это было можно отнести къ высокопочтеннѣйшему доктору Кокеру. Это былъ человѣкъ сильнаго характера, хотя и съ ограниченными способностями души,-- человѣкъ необыкновенной энергіи, съ дѣятельностію и силою воли, которыя нерѣдко создаютъ изъ обыкновеннаго смертнаго -- и воина и государственнаго мужа. Онъ былъ чрезвычайно набоженъ и благочестивъ въ своемъ родѣ. Онъ началъ съ того, что полюбилъ протестантство, потому что думалъ этимъ угодить Богу, а кончилъ тѣмъ, что изъ любви къ протестантству забывалъ о любви Божіей; подъ словомъ же протестантство онъ подразумевалъ организацію пресвитеріанской церкви въ Соединенныхъ Штатахъ. Защищать ея права -- въ глазахъ его было тоже самое, что и защищать Бога. Ея величіе было величіемъ Бога; ея успѣхъ -- необходимымъ условіемъ царства Божія; ея неудачи, ея паденіе -- неудачами и паденіемъ всего добраго и прекраснаго въ человѣческомъ родѣ. Его преданность церкви была исполнена благородства и чужда всякаго самолюбія.
Само собою разумѣется, что мистеръ Кокеръ цѣнилъ всѣ существенныя выгоды и интересы, соразмѣрно вліянію ихъ на пресвитеріанскую церковь. Онъ взвѣшивалъ каждый свой шагъ, каждый свой поступокъ на вѣсахъ ея святости. Онъ споспѣшествоваль всему, что обѣщало распространеніе ея могущества,-- готовъ былъ пожертвовать всѣмъ, что угрожало ея паденію или препятствовало ея развитію. Для ея пользы, онъ готовь былъ принести въ жертву себя, со всѣми своими интересами, и сдѣлалъ бы охотно тоже самое съ ближними своими и ихъ интересами. Съ этой точки зрѣнія онъ смотрѣлъ и на уничтоженіе невольничества. Онъ видѣлъ въ этомъ вопросѣ возмутительную силу, нарушающую доброе согласіе между его собратами, угрожающею сильнымъ раздоромъ, а потому и питалъ къ ней недовѣріе и отвращеніе. Нельзя было принудить его познакомиться съ фактами, говорившими въ пользу этого вопроса, и когда его ревностные собраты представляли въ церковномъ собраніи сильные защитительные доводы, онъ до такой степени углублялся въ пріискиваніе словъ, съ помощію которыхъ можно было бы отразить эти доводы, что рѣчи собратовъ не производили на него надлежащаго впечатлѣнія. Мало по малу докторъ Кокеръ началъ смотрѣть на вопросъ объ уничтоженіи невольничества, съ большимъ неудовольствіемъ, какъ на препятствіе къ развитію интересовъ пресвитеріанской церкви. Чтобъ оборванный, скованный, вырвавшійся на большую дорогу невольникъ, могъ остановить цѣлый рядъ повозокъ, нагруженныхъ интересами цѣлаго міра, за все прошедшее время,-- это казалось для него дерзостью и нелѣпостью. Неужели пресвитеріанская церковъ должна разъединиться изъ-за этого дѣла и остановиться въ своемъ прогрессѣ? Такъ думали тысячи людей, которые торжественно слѣдовали за Спасителемъ, когда слѣпой нищій поднялъ неумѣстный свой вопль, и когда эти тысячи хотѣли было принудить его замолчать. Не такъ думалъ Тотъ, который остановилъ торжественное шествіе, подозвалъ къ себѣ отверженника и благословилъ его.
Докторъ Кокеръ, изъ году въ годъ, противился разсмотрѣнію вопроса о невольничествѣ въ собраніи пресвитеріанской церкви, зная хорошо, что такое разсмотрѣніе угрожало разъединеніемъ. Но когда, наперекоръ всѣмъ его усиліямъ, разъединеніе послѣдовало, онъ устремилъ всю свою энергію на совершеніе примиренія, и въ настоящемъ случаѣ былъ самымъ значительнымъ лицомъ во всемъ собраніи.
Безъ всякаго сомнѣнія, свѣтскій и притомъ такой молодой человѣкъ, какъ Клэйтонъ, довольно долго колебался вступить въ разговоръ съ лицами несравненно его старше. Онъ сидѣлъ за завтракомъ доктора Кушинга скорѣе въ качествѣ слушателя, чѣмъ говорящаго.
-- Дѣло въ томъ, мистеръ Кушингъ, сказалъ докторъ Кокеръ: -- что въ такомъ разрывѣ не было необходимости. Онъ ослабилъ вліяніе пресвитеріанской церкви и предоставилъ врагамъ ея случай отзываться о ней непочтительно. Наши раздоры приносятъ существенную пользу методистамъ и баптистамъ; и кругъ нашихъ дѣйствій, который мы могли бы удержать за собой, съ каждымъ годомъ сокращается и переходитъ въ ихъ руки.
-- Я это знаю, сказалъ докторъ Кушингъ:-- и увѣряю васъ, что мы, блюстители церкви въ южныхъ штатахъ, чистосердечно объ этомъ сокрушаемся. Но надо и то замѣтить, докторъ Кокеръ, что въ постановленіяхъ нашихъ нѣтъ такой разницы, какъ вы воображаете. Между нами есть люди, которыхъ можно назвать приверженцами покой школы; напримѣръ, докторъ Дрэперъ; впрочемъ мы не имѣемъ съ нимъ никакихъ сношеній.
-- Такъ, дѣйствительно такъ, отвѣчалъ докторъ Кокеръ: -- но и между нами есть собраты, которые всей душой преданы старой школѣ.
-- Мнѣ кажется, сказалъ докторъ Пактредъ:-- при тщательномъ стараніи можно бы написать постановленіе, соотвѣтствующее взглядамъ на этотъ предметъ той и другой стороны. Намъ необходимо сдѣлать нѣкоторыя ограниченія той и другой партіи. Говорятъ, будто я принадлежу къ новой школѣ; несмотря на то, намедни и написалъ диссертацію по этому вопросу, и показалъ ее доктору Пэйку, человѣку въ высшей степени строгому въ своихъ сужденіяхъ; и что же? онъ согласился со мной во всѣхъ отношеніяхъ. Эти люди чрезвычайно неосторожны.
-- Правда ваша, сказалъ докторъ Кокеръ: -- эта-то самая неосторожность и вредитъ, какъ нельзя болѣе, выгодамъ и вліянію пресвитеріанской церкви. Впрочемъ, и то сказать, всѣ разбирательства и выводы этого вопроса никогда не могутъ быть примѣнимы къ практикѣ, особливо въ то время, когда начинаетъ преобладать моральное вліяніе.
-- Но всего болѣе препятствуетъ тому, сказалъ докторъ Кушингъ: -- радикальный тонъ вашихъ аболиціонистовь-фанатиковъ. Изслѣдованіе вопроса о невольничествѣ въ церковномъ собраніи всегда сопровождалось неудовольствіями и огорченіями для нашего народа,-- особливо для западныхъ штатовъ. Эти безумцы не понимаютъ ни насъ, ни щекотливости нашего положенія. Они не знаютъ, что для совершенія дѣльнаго вывода, необходимо оставить насъ въ покоѣ. Съ своей стороны, я всего болѣе надѣюсь на благотворное, смягчающее нравы, вліяніе евангелія. Я надѣюсь, что непостижимое Провидѣніе устранитъ въ свое время бѣдствіе, проистекающее отъ невольничества. До той поры мы должны переносить его съ терпѣніемъ.
-- Позвольте замѣтить, мистеръ Кушингъ, сказалъ мистеръ Диксонъ: -- что съ 1818 года число невольниковъ въ здѣшней странѣ увеличилось вчетверо. Къ немногимъ невольническимъ штатамъ прибавилось нѣсколько новыхъ; образовалась обширная, правильная система невольническаго торга, которая наполнила наши большіе города торговыми домами. Корабли нашихъ портовъ привозятъ грузы несчастныхъ созданій въ Новый Орлеанъ, и оттуда разсылаютъ ихъ по всѣмъ южнымъ штатамъ. Не далѣе, какъ нынѣшнимъ лѣтомъ, я находился при смертномъ одрѣ семнадцатилѣтней дѣвочки, которую вырвали изъ родной семьи и она умерла въ дикой пустынѣ. Мнѣ кажется, мистеръ Кушингъ, наше бездѣйственное выжиданіе недостаточно. Мы также далеки отъ эманципаціи, какъ были далеки отъ нея въ 1818 году.
-- Скажите, пожалуйста, была ли хоть разъ сдѣлана попытка между христіанами вашего исповѣданія прекратить этотъ отвратительный торгъ? сказалъ Клэйтонъ.
-- Кажется, что нѣтъ, отвѣчалъ докторъ Кушингъ: -- въ этомъ отношеніи мы ограничивались обыкновенною проповѣдью противъ несправедливости.
-- По крайней мѣрѣ, сдѣлано ли было распоряженіе въ вашей церкви не допускать въ торговлѣ разъединеніе семействъ? спросилъ Клэйтонъ.
-- Нѣтъ; мы предоставляемъ это человѣческой совѣсти. Мы обязаны только внушать владѣтелямъ негровъ обхожденіе съ послѣдними согласно духу евангелія.
-- Наконецъ предлагали ли вы законодательной власти о дозволеніи ввести общее образованіе? сказалъ Клэйтонъ.
-- Никогда; этотъ предметъ соединенъ со множествомъ затрудненій, сказалъ докторъ Кушингъ.-- Дѣло въ томъ: еслибъ неистовые аболиціонисты сѣверныхъ штатовъ оставили насъ въ покоѣ, то, быть можетъ, мы бы дали какое нибудь движеніе такимъ вопросамъ; по эти фанатики до такой степени возбуждаютъ умы нашихъ владѣльцевъ, до такой степени воспламеняютъ ихъ, что мы рѣшительно ничего не можемъ сдѣлать.
Въ теченіе всего времени, когда Диксонъ, Кушингъ и Клэйтонь разговаривали, докторъ Кокеръ на клочкѣ бумаги дѣлалъ карандашомъ замѣтки для будущаго употребленія. Ему всегда непріятно было слышать о невольническихъ оковахъ и торгѣ неграми; каждый разъ, когда начинался разговоръ объ этихъ предметахъ, онъ уклонялся отъ него и выбиралъ какое нибудь другое занятіе. Мистера Диксона онъ зналъ давно, какъ человѣка постоянно возстающаго противъ невольничества, и потому когда мистеръ Диксонъ началъ говорить, докторъ Кокеръ, на случай надобности, сталъ записывать нѣкоторыя его мысли.
-- Да, да, сказалъ онъ, отрываясь отъ клочка бумаги, когда Кушингъ кончилъ свое замѣчаніе: эти люди не имѣютъ ни искры здраваго смысла, они просто безумные, сумасшедшіе.-- Вездѣ они видятъ передъ собой только одинъ предметъ. Напримѣръ, хотя бы этотъ мистеръ Роскинъ, изъ Огейо. Съ нимъ рѣшительно ничего не сдѣлаешь. Онъ просиживалъ у меня но нѣскольку часовъ, и тогда я говорилъ ему, объяснялъ, доказывалъ, какіе важные интересы ставить онъ въ опасное положеніе, но все безполезно. Твердить себѣ одно и тоже. По моему мнѣнію, упорство и безразсудство этихъ людей главнѣе всего было причиною нашего разъединенія.
-- Мы старались въ теченіе многихъ лѣтъ избѣгать съ ними непріятнаго столкновенія, сказалъ докторъ Пактредъ: -- и это, увѣряю васъ, намъ стоило большихъ усилій. Съ 1835 года эти люди постоянно дѣлали натискъ на наши собранія; но мы дружно стояли другъ за друга, стояли собственно затѣмъ, чтобъ не позволить какого нибудь оскорбленія нашимъ южнымъ собратамъ. Во время богослуженія мы всегда старались выдвигать ихъ впередъ, старались оказывать имъ всевозможныя снисхожденія. Я думаю, каждый изъ насъ въ состояніи представить, какъ усердно трудились мы. Мы готовы были дѣйствовать въ ихъ пользу во всякое время. Какъ вы, не знаю; но я имѣю право на нѣкоторую заслугу!" При этихъ словахъ на лицѣ доктора промелькнула лукавая улыбка. "Если я имѣю какой нибудь талантъ, такъ это умѣнье владѣть языкомъ. Бывало, братія спорить цѣлый день, споритъ до тѣхъ поръ, пока не выдетъ изъ силъ и пока предметъ спора не наскучитъ до нельзя,-- тутъ-то вотъ и явишься на сцену, да и выпустишь какое нибудь словечко: смотришь, оно измѣнило сущность всего дѣла. Помню, однажды, эти джентльмены принудили насъ написать нѣчто въ родѣ деклараціи на счетъ невольничества, и мы должны были согласиться, потому что боялись отдѣленія западныхъ штатовъ. Борьбу изъ за этого продолжали три дня, до тѣхъ поръ, пока мы окончательно не добились самыхъ крайнихъ условій. Мы думали ограничиться опредѣленіемъ, что невольничество есть моральное зло, въ томъ предположеніи, что это будетъ принято южными собратами лучше, чѣмъ выраженіе грѣхъ, и дѣло шло превосходно, какъ вдругъ кто-то изъ приверженцевъ системы невольничества возсталъ противъ этого, возражая, что моральное зло и грѣхъ имѣютъ равносильное значеніе, и что это непремѣнно навлечетъ на духовенство порицаніе.-- Прекрасно; становилось уже поздно; многіе изъ самыхъ горячихъ диспутантовъ утомились, оставили собраніе, и я преспокойно вычеркнулъ слово моральное, прочиталъ рѣшеніе, и его приняли единодушно. Дѣло въ томъ, что большая часть духовенства охотно соглашалась называть невольничество -- зломъ; затрудненіе состояло только въ словѣ моральное. Это обстоятельство закрыло кратеръ на цѣлый годъ. Такіе люди, впрочемъ, не дремлютъ: они собрались при первомъ удобномъ случаѣ.-- Въ свою очередь не дремали и мы.-- Мы дали новый оборотъ всему дѣлу. Я объявилъ собратамъ, что лучше было бы, бросивъ всякое разбирательство этого вопроса, предоставить его рѣшенію пресвитерскаго совѣта. Все, повидимому, шло хорошо; но кто-то изъ членовъ предложилъ на утвержденіе собранія нѣкоторыя ограниченія относительно танцевъ. Предложеніе это было сдѣлано необдуманно, потому что съ танцами не соединялось никакого особенно важнаго интереса; къ тому же никто бы и не сталъ возражать противъ подобнаго постановленія; новъ то время и при тѣхъ обстоятельствахъ такое предложеніе было неумѣстно, тѣмъ болѣе, что аболиціонисты немедленно воспользовались этимъ случаемъ, хотѣли знать, почему мы на томъ же основаніи не предложимъ ограниченій относительно невольничества? Они говорили, что танцы сами по себѣ вовсе ужь не могутъ быть названы грѣхомь, если нельзя называть грѣхомъ и невольничество. Съ тѣхъ поръ и по настоящее время они не перестаютъ трубить надъ нашими головами.
Завтракъ кончился. Гости мистера Кушинга, вышли изъ-за стола и, слѣдуя старинному обычаю, расположились совершить утреннее богослуженіе, къ которому пригласили двухъ прилично-одѣтыхъ негритянокъ и негра. По предложенію мистера Диксона запѣли слѣдующій гимнъ:
"Я воинъ креста и послѣдователь Агнца. Да не устрашится сердце мое защищать Его и не устыдятся уста мои произносить Его имя!"
"Я долженъ бороться за Него: укрѣпи меня, о! Боже! Твое слово дастъ мнѣ силу нести крестъ, вооружить меня терпѣньемъ."
"Избранные Твои, если и падуть въ этой борьбѣ, то падутъ со славою. Вѣра укажетъ имъ путь къ побѣдѣ "
"Настанетъ день, когда воинство Твое въ лучезарной одеждѣ покроетъ все небо. Тотъ день будетъ днемъ Твоей славы!"
Еслибы кто видѣлъ одушевленіе, съ которымъ священники пѣли этотъ гимнъ, тотъ принялъ бы ихъ за первыхъ мучениковъ и исповѣдниковъ, которые, обнаживъ мечъ и бросивъ въ сторону ножны, готовы были бороться съ дьяволомъ и всѣми его кознями, и пробивать себѣ дорогу въ царство Божіе.
Восторженнѣе всѣхъ, однакоже, былъ докторъ Пактредъ. Одаренный отъ природы воспріимчивыми и легко приводимыми въ движеніе чувствами, онъ, дѣйствительно, воображалъ себя воиномъ креста, воображалъ, что всѣ роды борьбы, которые онъ испытывалъ, не вполнѣ еще выражались духомъ этого гимна. Еслибъ вы его спросили, почему? Онъ силлогизмами доказалъ бы вамъ связь между всѣми благами вселенной и путемъ, по которому онъ слѣдовалъ. Если мистеръ Диксонъ предполагалъ, что избранный гимнъ былъ очень кстати, что въ немъ выражались всѣ чувства его собратій, то онъ очень ошибался. Что касается до доктора Кокера, то онъ пѣлъ съ энтузіазмомъ, воображая, что въ эти минуты онъ боролся съ врагами пресвитеріанской церкви, какъ пѣлъ бы Игнатій Лойола, примѣняя содержаніе гимна къ протестантизму. Докторъ Кушингъ принималъ описываемую борьбу за борьбу человѣка съ своими страстями.
Когда пѣніе кончилось мистеръ Диксонъ прочиталъ изъ библіи слѣдующее:
"Наше радованіе, свидѣтельство нашей совѣсти, заключается въ чистосердечіи и справедливости; мы имѣемъ сношенія съ мірами не посредствомъ человѣческаго мудрствованія, но посредствомъ милости Божіей."
Для передачи другимъ своихъ мнѣній, мистеръ Диксонъ имѣлъ множество спокойныхъ, кроткихъ, только ему одному свойственныхъ путей. Поэтому, прочитавъ послѣднія слова, онъ замолчалъ и чрезъ нѣсколько секундъ спросилъ доктора Пактреда, не подвергаемъ ли мы себя опасности, отступая отъ смысла этихъ словъ, и не теряемъ ли чистосердечія Спасителя, разрѣшая христіанскій вопросъ на началахъ, въ которыя не входить мысль о будущей жизни.
Докторъ Нактредъ вполнѣ съ этимъ соглашался и продолжалъ говорить на ту же тэму столь назидательнымъ тономъ, что краснорѣчіе его совершенно истощилось. Мистеръ Кокеръ, ни на минуту не упускавшій изъ виду главный предметъ, сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе, и потому докторъ Кушингъ съ большимъ одушевленіемъ возобновилъ прерванное богослуженіе.