ЭПИЗОДЪ ИЗЪ РУССКО-ЯПОНСКОЙ ВОЙНЫ.
Лейтенанта Окамото Иваіи.
(Съ англійскаго).
То было 27-го августа 1904 года {Даты по новому стилю.}. Въ этотъ день мы начертали вокругъ города Аншантьена болѣе чѣмъ предисловіе къ генеральной атакѣ на Ляоянъ. То былъ день Будды,-- торжественный день для стараго Ниппона,-- день, въ ночь котораго мы провожаемъ духи нашихъ покойниковъ въ болѣе счастливую страну. Мы начали движеніе.
Августа 29-го. Съ разсвѣтомъ мы заняли возвышенную полосу на юго-востокъ отъ Шифуіотце. Въ этомъ пунктѣ мы преступили къ развѣдкамъ. Мы увидѣли, какъ воздушный шаръ поднялся отъ южной оконечности Ляояна, пытаясь, очевидно, опредѣлить наше наложеніе и удостовѣриться въ нашихъ позиціяхъ. Въ этотъ день мы получили сообщеніе, что рота Асада на нашемъ правомъ флангѣ должна была атаковать фронтъ непріятеля. На поддержку этой роты двинулся впередъ нашъ 3-й баталіонъ и занялъ рядъ холмовъ въ двухъ съ половиною тысячахъ приблизительно метровъ на сѣверо-востокъ отъ Шифуіотце. Тугъ мы стали ожидать первую армію. Впереди, тысячахъ въ двухъ метровъ отъ насъ, возвышался холмъ. Русскіе окружили эти холмы безчисленными траншеями. Этотъ холмъ казался сильно укрѣпленнымъ.
На западъ отъ насъ тянулась раввина. На ней мы увидѣли, покрывавшихъ ее сплошь, бригаду пѣхоты и неисчислимую кавалерію. Великолѣпная дерзость ихъ казалась намъ безумно-отважной шуткой, брошенной намъ. Это было самымъ смѣлымъ вызовомъ Провидѣнію, какой мнѣ когда-либо приходилось видѣть. Занявъ дальній край селенія Вишигау, они разбили свои палатки, точно собрались подъ тихимъ небомъ на пикникъ. Они находились за чертою нашихъ ружейныхъ выстрѣловъ. Точно по распоряженію благопріятствовавшаго намъ Провидѣнія, около четырехъ часовъ по полудни, какъ разъ въ тотъ моментъ, когда мы наслаждались великолѣпнымъ зрѣлищемъ равнины, густо усѣянной русскими войсками,-- на гребнѣ холмовъ, тянувшихся отъ насъ вдаль, появились три батареи нашей артиллеріи. Орудія наши были установлены. Мы обратили наши взоры на русскихъ; у насъ запестрило въ глазахъ. Многіе солдаты вели себя такъ, точно они были одержимы бѣсомъ. Вдругъ раздался трескъ тысячи ударовъ грома; казалось, что всѣ наши орудія почти одновременно открыли огонь. Орудія двухъ нашихъ батарей были направлены на непріятельскія траншеи. Третья стрѣляла шрапнелью въ лагерь мирно расположившихся русскихъ. Это было неожиданно; это было гораздо болѣе жестоко, чѣмъ неожиданно. Самая первая граната разорвалась надъ русскими траншеями, а затѣмъ нѣсколько гранатъ врылись въ самую толщу русской пѣхоты.
Мы говоримъ между собою, что русскіе тяжелы и тяжело нагружены. Они неуклюжи, неповоротливы и медлительны. То, какъ они бѣжали вверхъ на холмъ подъ нашими шрапнелями, было откровеніемъ для насъ. Я увидѣлъ, вскорѣ послѣ того, что баталіонъ, весь до одного почти человѣка, покрылъ землю мертвыми тѣлами. Мрачное то было зрѣлище,-- очень серіозное для русскихъ. А мы смѣялись при видѣ того, какъ они бѣгутъ изъ своего красиваго города палатокъ.
Когда наша веселость достигла высшей точки, когда смѣхъ нашъ соперничалъ съ раскатами нашихъ пушекъ, насъ постигло нѣчто водворившее внезапное безмолвіе и прекратившее наше веселье. Я положительно не знаю, откуда появилась граната, но, несомнѣнно, непріятель послалъ намъ изъ какого-то неизвѣстнаго пункта эту гранату, знавшую, повидимому, въ точности, гдѣ мы находимся, и настала наша очередь доказать, какая у насъ у каждаго здоровая пара ногъ!
Августа 30-го. Въ половинѣ перваго ночи пришло приказаніе соединяться для генеральной аттаки на Ляоянъ. Мы забыли голодъ, мы забыли жажду. На разсвѣтѣ наша рота и рота No 9, командиромъ которой былъ капитанъ Эгами, образовали первую линію баталіона. Мы выступили по направленію къ Юшагау. Было рѣшено, что мы возьмемъ рядъ высотъ, простирающихся на юго-востокъ отъ Юшагау. Мы приблизились къ нашей цѣли и попали подъ сильный дождь ружейныхъ пуль. Наши потери стали увеличиваться. Вскорѣ баталіонный командиръ, маіоръ Сато, былъ раненъ въ правую ногу, и командованіе баталіономъ перешло въ капитану Эгами. Когда солнце подходило къ зениту, нашъ баталіонъ занялъ высоты, которыя составляли цѣль нашего наступленія. Съ этихъ высотъ мы свирѣпо аттаковали непріятельскую позицію. Это послужило началомъ къ тому страшному дѣлу, которое превратило часть русской оборонительной линіи, простирающуюся отъ Изафантума до Вакіа, въ настоящую обитель смерти. Я взглянулъ по направленію одного полка налѣво отъ насъ. Я видѣлъ, какъ часть этого полка ринулась на укрѣпленный холмъ отчаянной атакой. Она имѣла успѣхъ: позиція была взята, но борьба была такая свирѣпая, что я подобной никогда не видѣлъ. Въ этотъ моментъ торжества я увидѣлъ зрѣлище, отъ котораго застыло мое сердце. Двѣнадцать непріятельскихъ орудій, которые до сихъ поръ не обнаруживали ни малѣйшаго признака своего присутствія, внезапно открыли огонь по этой отчаянной горсти людей, взявшихъ одну секунду тому назадъ русскую позицію. Эти двѣнадцать орудій находились въ семистахъ приблизительно метрахъ противъ фронта занятой нами въ то время позиціи. Наши люди, карабкавшіеся на холмъ по пятамъ штурмующаго отряда, который произвелъ свирѣпую фронтальную атаку, падали, пораженные гранатами. Траншеи, очищенныя нѣсколько минутъ тому назадъ этими храбрецами отъ русскихъ, превратились теперь въ ихъ собственныя могилы.
Мы стремительно отвѣчали на русскій огонь. Я видѣлъ, какъ одинъ рядовой, вынувъ свою манерку, вылилъ часть заключавшейся въ ней воды въ дуло своего ружья, а, если вамъ извѣстно, насколько драгоцѣнна для солдата при такихъ обстоятельствахъ каждая капля воды, то вы оцѣните героическую рѣшимость этого человѣка. Пальцы, нажимавшіе курокъ, были окровавлены. Они не были ранены. Они были стерты до мяса безпрерывнымъ и безконечнымъ нажиманіемъ курка. Нѣсколько солдатъ стояло по поясъ въ кучѣ пустыхъ патроновъ. Мы сражались отъ 6 ч. 30 м. утра до 7 ч. 30 м. вечера, т. е. тринадцать часовъ безъ перерыва.
Сентября 3-го. Этотъ день рѣшилъ судьбу Ляояна. Болѣе тысячи пушекъ и полмилліона ружей начали съ разсвѣтомъ этого историческаго дня писать предисловіе къ одной изъ самыхъ кровавыхъ битвъ извѣстныхъ въ исторіи.
Непріятель окружилъ Ляоянъ съ трехъ сторонъ полупостоянными укрѣпленіями. Впереди этихъ укрѣпленій онъ устроилъ безчисленныя волчьи ямы, минировалъ апроши, огородилъ ихъ стальными проволоками, заряженными такимъ сильнымъ электрическимъ токомъ, что отъ одного прикосновенія къ нимъ могла пасть тысяча человѣкъ. На много метровъ впереди этихъ траншей русскіе срѣзали гаолянъ. Мы лучшаго и не ожидали; это насъ не удивило. Передовую линію аттаки образовали 1-й и 2-й баталіоны нашего полка. Они встали какъ только забрезжилъ день и, выступивъ изъ Іокіатуна, твердо бросились на непріятельскія траншеи. Наиболѣе отдаленные отъ непріятельскаго фронта находились въ четырехстахъ, приблизительно, метрахъ, а большая часть передовой линіи стояла въ трехстахъ метрахъ отъ русскихъ стрѣлковъ. Мой баталіонъ былъ въ тылу.
Я стоялъ на берегу небольшого пруда. Плакучія ивы обнимали этотъ прудъ своею нѣжною граціею. Прежде даже чѣмъ нашихъ ушей достигли раскаты непріятельскихъ орудій, мы увидѣли, какъ надъ на, шими головами непріятельскія гранаты врѣзались въ зеленую листву изъ. Вскорѣ зеркальная поверхность этого наряднаго пруда такъ густо покрылась листьями и вѣтвями, обломанными русскими гранатами, что мы не видѣли больше воды, и гранаты падали среди насъ. А это было въ тылу сражавшагося фронта. Не трудно представить себѣ, какова была свирѣпость боя въ передовой линіи.
Рота No 11, къ которой я имѣлъ честь принадлежать, получила приказаніе броситься впередъ, въ качествѣ резерва 3-го баталіона, по его пятамъ. Мы рѣшительно двинулись въ тылу.
Ружья и пулеметы непріятеля очистили нашу передовую линію. Въ этотъ день въ одномъ нашемъ полку было убито и ранено офицеровъ и солдатъ тысяча триста семьдесятъ человѣкъ. Легко раненые сами перевязывали свои раны. Для нихъ не представлялось никакой возможности дойти благополучно до полевыхъ госпиталей. Пространство между нашими боевыми линіями и перевязочными пунктами было такъ густо усѣяно непріятельскими гранатами, что насъ, очевидно, караулила смерть и спереди и съ тыла. Мы предпочли умирать, двигаясь впередъ. При данныхъ обстоятельствахъ госпитальному персоналу немыслимо было выполнять свои обязанности на удовлетворительномъ пространствѣ, и среди его было нѣсколько несчастныхъ случаевъ. Нѣсколько разъ посылали мы назадъ донесенія съ пятью ординарцами, и часто ни одинъ изъ нихъ не достигалъ мѣста назначенія. Я находился въ тылу, во главѣ двухъ небольшихъ ротъ, составлявшихъ резервъ. Я увидѣлъ подходящаго ко мнѣ рядового. Онъ быль раненъ въ голову и весь покрыть кровью. Опираясь, какъ на палку, на свое ружье и шатаясь какъ привидѣніе, онъ наконецъ опустился передъ мною на колѣни. Онъ сказалъ:
-- Передовая линія почти вся состоитъ изъ мертвыхъ и раненыхъ. У немногихъ остающихся въ живыхъ приходятъ къ концу боевые припасы.
Я тотчасъ же приказалъ одной изъ маленькихъ ротъ, состоявшихъ подъ моей командой, отнести къ фронту какъ можно больше боевыхъ припасовъ. Первая группа, назначенная для исполненія этого приказанія, состояла изъ двадцати восьми человѣкъ. Изъ нихъ вернулось только четверо. Когда мы шли на соединеніе съ передовою линіею, намъ приходилось буквально перескакивать черезъ мертвыя тѣла, протискиваться между ранеными и шлепать въ крови.
Еще задолго до этого мы отказались отъ всякой надежды на жизнь. Даже мысль о жизни была совершенно неумѣстна,-- намекъ на нее поражать насъ, какъ плохая шутка. Люди, лежавшіе вокругъ насъ разорванными на части, отошли въ великое неизвѣстное безъ единаго стона, безъ единаго замѣчанія и, ужъ навѣрное, безъ сожалѣнія. Въ теченіе тридцати часовъ подъ рядъ, отъ разсвѣта этого историческаго дня, мы находились въ этомъ крушеніи вещей и жизней. А затѣмъ, послѣ всего этого, мы увидѣли, что не обнаруживается ни малѣйшаго намека на то, чтобы непріятель былъ поколебленъ. Казалось, не было никакой бреши въ тѣсномъ героическомъ фронтѣ русскихъ.
Не надо также забывать, что солнце безжалостно бросало на насъ свои жгучія стрѣлы, какъ будто русскій огонь былъ недостаточно горячъ для насъ. Мы не имѣли ни одной секунды отдыха. Мы не имѣли времени пропустить въ себя хоть единое зернышко риса и на раскаленныхъ склонахъ мы, палимые огнемъ русскихъ и солнца, не могли проглотятъ ни одной капли воды. При такихъ обстоятельствахъ мы были довольны. Мы повторяли одну молитву, гласившую приблизительно слѣдующее: "Пусть тѣла ваши возвратятся въ землю, только пусть это будетъ въ траншеяхъ, въ которыхъ находятся русскіе".
Наконецъ солнце коснулось всего земного своимъ прощальнымъ блескомъ, и поле сраженія покрылось мракомъ, точно тѣнью недалекой, все покрывающей мракомъ, смерти. Картина была въ высшей степени драматическая. Однако же грусть и жестокость всего этого были гораздо болѣе раздирательны, чѣмъ драматичны.
бъ этотъ-то критическій моментъ я увидѣлъ на этомъ шедеврѣ художника, называемаго Трагедіей, шедеврѣ красномъ отъ крови и затянутомъ тѣнями смерти, на фонѣ горящаго заката,-- линію черныхъ силуэтовъ и услыхалъ знакомые возгласы арміи, идущей въ аттаку. Офицеръ, съ высоко поднятою надъ головой шашкой, велъ аттаку. То были люди маіора Ягаматы. Они только-что довели свою аттаку до русскихъ линій. Они пришли на поддержку лѣваго фланга нашей печальной позиціи. И я возсталъ изъ мертвыхъ.
До вашего слуха донесся второй возгласъ. Разстояніе смягчило его до музыкальнаго звука, мы обратили свои взоры направо и снова увидѣли темныя очертанія наступавшихъ людей и впереди нихъ боевое знамя Ниппона, развѣвавшееся на фонѣ угасавшаго заката. 9то было знамя нашего полка. Оно развѣвалось надъ двумя маленькими ротами, бывшими подъ командою капитана Эгами, ставшаго теперь командиромъ полка. Эти люди были послѣдними резервами. Они пришли на поддержку нашего праваго фланга; они тоже доводили свою окончательную аттаку до русскихъ траншей. Невозможно описать торжество, высокую радость этого момента. Голосомъ, являющимся только при крайнемъ возбужденіи, я приказалъ людямъ поддерживать свирѣпый огонь, подъ сотрясеніемъ котораго мы бросились въ аттаку en masse. Надъ полемъ пронесся изданный каждымъ человѣкомъ возгласъ: "Банзай!"
Итакъ мы поднялись всѣ, кто могъ, и устремились сквозь потокъ русскихъ гранатъ. Надъ криками людей и грохотомъ гранатъ раздавались ясныя и отважныя ноты нашихъ трубъ, трубившихъ заключительную аттаку.
То было невозможнымъ усиліемъ человѣческой отваги. Оно было неожиданнымъ для русскихъ. И наконецъ крики "банзай!" поднялись изъ траншей, которыя весь этотъ день настойчиво издавали смертные приговоры. Между тѣмъ ночь окончательно спустилась на землю. Мракъ кое-гдѣ прорѣзывался огнемъ гранатъ, кое-гдѣ взрывомъ минъ. Было девять часовъ.
Мнѣ хотѣлось по возможности перестроиться и узнать, какъ много людей осталось у меня въ живыхъ. Тридцать человѣкъ отвѣтили на перекличку. А ихъ было двѣсти тридцать.
Тѣмъ не менѣе мы не были удовлетворены занятіемъ этой линіи русской обороны. Цѣлью нашею былъ Ляоянъ. Мы тотчасъ же повернули лицомъ на сѣверъ. Мы ринулись къ южнымъ воротамъ ляоянской крѣпости. Рота No 10, подъ командою капитана Уэда, ринулась къ стѣнѣ крѣпости. Съ верхушки стѣны, а также изъ бойницъ непріятель осыпалъ нашу передовую линію ужаснымъ огнемъ. Нашимъ людямъ хотѣлось удостовѣриться въ силахъ непріятеля. Пользуясь "мертвымъ угломъ" русскаго огня мы рѣшили подползти къ подножью стѣны и, подъ ея прикрытіемъ, вести свои развѣдочныя операціи. Съ этою цѣлью мы остановились въ тылу небольшого селенія, расположеннаго противъ воротъ.
Намъ удалось узнать, что силы непріятеля не очень велики,-- не больше одной роты въ полномъ составѣ или двухъ. Кромѣ того русскіе какъ будто собирались отступать на востокъ. Мы увѣдомили о томъ роту No 10 и рѣшили вмѣстѣ аттаковать непріятеля за стѣною. Мои люди бросились на приступъ на русскихъ, стрѣлявшихъ со стѣны. Нашему примѣру послѣдовала рота No 10, тоже бросившаяся на непріятеля въ другомъ пунктѣ. Непріятель бѣжалъ на сѣверъ, оставивъ свое оружіе и раненыхъ. Мы вошли въ ворота.
Разставивъ своихъ людей по обѣимъ сторонамъ стѣны, мы стали заботиться о томъ, чтобы водрузить свое знамя на башню, возвышающуюся надъ южными воротами Ляояна. У этой башни не было лѣстницы; намъ приходилось вскарабкиваться по отвѣсной стѣнѣ. Одинъ рядовой, по имени Іосигаки Мохеи, и трубачъ, по имени Нисигачи Хирозабуро, вызвались донести знамя до крыши башни. Съ этими двумя солдатами я вскарабкался на стѣну. Когда мы добрались до верхушки стѣны, я тщательно осмотрѣлся, чтобы убѣдиться -- не спрятался ли гдѣ-нибудь непріятель, и затѣмъ разстегнулъ мундиръ. Сопровождавшіе меня солдаты почтительно стояли, не произнося ни слова. Не знаю, что они думали обо мнѣ. Я былъ подавленъ волненіемъ; я испытывалъ также пріятное ощущеніе отъ того, что мои нервы, подвергавшіеся сильнѣйшему напряженію въ теченіе многихъ дней и многихъ ночей, начинаютъ успокаиваться. Пальцы мои долго рылись подъ мундиромъ. Тамъ вокругъ моего тѣла было обмотано національное знамя. Не знаю, почему я его намоталъ на себя. Вопреки всѣмъ отрицаніямъ и протестамъ, которые я, краснѣя, произносилъ, я, должно быть, былъ настолько притязателенъ и себялюбивъ, что молилъ боговъ о доставленіи мнѣ этой чести. Иначе,-- какимъ образомъ это знамя могло попасть оттуда, гдѣ я его нашелъ, на верхушку ляоянской стѣны? Все то, о чемъ я мечталъ, все то, о чемъ я молился, точь-въ-точь досталось на мою долю въ этотъ возвышенный моментъ торжества и совершенно подавило меня. Не мудрено же, что я такъ долго развязывалъ простой увелъ, чтобы достать національное знамя. Наконецъ-то оно тутъ, первое круглое какъ солнце знамя и развѣвается оно въ ночномъ воздухѣ на далекомъ чуждомъ городѣ. Все вокругъ него было погружено во мракъ, а надъ мракомъ побѣдоносно развѣвалось знамя, которое намъ дороже жизни. Я указалъ на него остріемъ своей шашки. Я воззвалъ къ людямъ, стоявшимъ внизу и тогда ихъ было тамъ много (люди, потерявшіе своихъ командировъ, но собравшіеся со всѣхъ сторонъ подъ этою національною эмблемою) и приказалъ имъ прокричатъ три раза: "Хейка банзай!" во славу его величества. И крики нашихъ людей пронеслись въ безмолвіи ночи, заглушивъ далекій грохотъ пушекъ и ружейныхъ выстрѣловъ.
И въ этотъ самый возвышенный часъ моей жизни мнѣ суждено было впервые понять значеніе избитаго выраженія: "насмѣшка судьбы".
Вскорѣ послѣ того ко мнѣ подошелъ старый солдатъ. На портупеѣ его висѣла офицерская шашка. Поклонившись мнѣ, онъ сказалъ:
-- Смиренный принадлежитъ къ полку, къ ротѣ, состоящей подъ командою достопочтеннаго капитана Окамото. Я отвѣчаю на имя Нисикова Дзирокихи. Больно моей душѣ докладывать вамъ, что почитаемый капитанъ, вашъ отецъ, въ сраженіи прошлой ночью, величественно встрѣтилъ почетную смерть.
Не успѣлъ онъ договорить, какъ глаза его наполнились слезами, губы его дрожали отъ волненія и онъ былъ удрученъ горемъ. Онъ лежалъ у моихъ ногъ, рыдая и дрожа.
Когда онъ овладѣлъ собою немного, то вынулъ. мѣшокъ, какіе многіе изъ насъ носятъ вокругъ пояса. Мѣшокъ былъ полонъ важныхъ документовъ. Онъ былъ пробить пулей и, повернувъ его, я увидѣть пятна крови моего отца. Я закрылъ лицо.
Нашему смиренному дому дано было участвовать въ этомъ сраженіи двумя своими представителями. На одномъ и томъ же полѣ сраженія одинъ подучилъ честь отдать жизнь за свое отечество,-- и какъ будто этого одного уже было совершенно достаточно: другому дано было увидѣть стѣну Ляояна и исполненіе молитвъ и вожделѣній своего отца. Невозможно молить ни о чемъ болѣе великомъ и болѣе славномъ. Благодарный и счастливый въ часъ побѣды моей родины, я заключаю эту замѣтку однимъ только словомъ: "Банзай!"