Дѣти пришли, человѣкъ тридцать, прелестныя какъ всѣ англійскія дѣти, въ восторгѣ отъ свѣжаго лѣтняго дня, отъ полнаго цвѣтами сада и отъ угощенія приготовленнаго для нихъ на дерновой лужайкѣ подъ холстиннымъ навѣсомъ протянутымъ между каштанами.
Кенелмъ конечно сдѣлалъ честь банкету и всѣми силами старался поддержать общую веселость; когда онъ говорилъ дѣти жадно слушали его, и весело смѣялись когда онъ кончалъ.
-- Здѣсь еще нѣтъ прелестнаго лица которое я обѣщала показать вамъ, шепнула мистрисъ Брефильдъ.-- Я получила записку отъ молодой особы съ увѣдомленіемъ что мистрисъ Камеронъ не совсѣмъ здорова сегодня, но надѣется быть въ состояніи придти позднѣе.
-- Скажите пожалуста, кто такая мистрисъ Камеронъ?
-- Ахъ я забыла что вы здѣсь чужой; мистрисъ Камеронъ тетка у которой живетъ Лили. Не правда ли какое хорошенькое имя Лили?
-- Очень; напоминаетъ лиліи которыя не прядутъ, съ бѣлою головкой на тоненькой ножкѣ.
-- Если такъ, то имя не подходитъ къ моей Лили, какъ вы сами увидите.
Дѣти окончили свой завтракъ и отправились танцовать, подъ звуки скрипки стараго дѣдушки одного изъ нихъ, на площадку выровненную для крикета. Мистрисъ Брефильдъ занялась устройствомъ танцевъ, а Кенелмъ воспользовался случаемъ скрыться отъ юной двѣнадцатилѣтней нимфы которая сидѣла съ нимъ рядомъ за столомъ и возымѣла къ нему такую симпатію что онъ опасался какъ бы она не дала себѣ клятвы не покидать его ни на минуту въ этотъ день. Онъ ушелъ незамѣченный.
Бываютъ минуты когда веселье другихъ только раздражаетъ насъ, въ особенности веселье рѣзвыхъ дѣтей, такъ не гармонирующее съ нашимъ расположеніемъ къ покою. Пробравшись сквозь густой кустарникъ, въ которомъ сирень уже отцвѣла, но ракитникъ еще удержалъ мѣстами свои золотыя кисти, Кенелмъ вошелъ въ бесѣдку гдѣ принужденъ былъ остановиться. Это былъ кругъ обнесенный легкимъ трельяжемъ искусно скрытымъ вьющимися розами съ густою зеленью и со множествомъ цвѣтовъ. Въ центрѣ былъ небольшой фонтанъ, съ тихимъ, серебристымъ журчаньемъ. На заднемъ планѣ, ограничивая видъ, высились вершины величественныхъ деревьевъ, облитыя солнечнымъ свѣтомъ, но скрывавшія весь дальнѣйшій горизонтъ. Не такъ ли въ нашей жизни сильныя страсти -- любовь, честолюбіе, стремленіе ко власти, къ богатству, къ славѣ, къ знанію -- образуютъ гордый фонъ для мимолетныхъ цвѣтовъ нашей юности, отвлекаютъ нашъ взглядъ отъ ихъ улыбающейся свѣжести, прельщаютъ насъ своимъ роскошнымъ освѣщеніемъ и вмѣстѣ съ тѣмъ скрываютъ отъ насъ даль и ширь пространства находящагося за ними?
Кенелмъ легъ на травѣ близь фонтана. Вдали слышался крикъ и смѣхъ игравшихъ или танцовавшихъ дѣтей. Издали радость ихъ не раздражала его, онъ самъ не зналъ почему, и задавъ себѣ этотъ вопросъ, впалъ въ мечтательную задумчивость.
-- Поэтъ, размышлялъ онъ,-- сказалъ намъ что "даль чаруетъ зрѣніе", и сравнилъ съ прелестью дали иллюзію надежды. Но поэтъ самъ съузилъ смыслъ своего сравненія. Даль чаруетъ слухъ также какъ и зрѣніе, и не одни эти тѣлесныя чувства; воспоминанія, какъ и надежда, обязаны своею прелестью отдаленію. Среди шумливыхъ дѣтей я не могу представить себя опять ребенкомъ. Но слушая шумъ ихъ отсюда и зная, благодаря Бога, что они не тронутъ меня, я могу легко перенестись опять къ моему дѣтству и сочувствовать школьнымъ играмъ. То же самое должно быть и съ горемъ: какая разница между страшною агоніей тоски по только-что умершей возлюбленной и тихимъ сожалѣніемъ о возлюбленной которая улетѣла на небо нѣсколько лѣтъ тому назадъ. То же самое и въ поэтическомъ искусствѣ: какъ необходимо для поэта когда онъ имѣетъ дѣло съ трагическими страстями, отдалять отъ насъ своихъ героевъ для того чтобы трагедія пробудила въ насъ возвышенныя чувства и заставила насъ плакать. Но каково было бы впечатлѣніе еслибы поэтъ вывелъ на сцену какого-нибудь благоразумнаго джентльмена съ которымъ мы обѣдали вчера, и сказалъ вамъ что этотъ джентльменъ убилъ своего отца и женился на своей матери? Когда же Эдипъ совершаетъ эти несчастныя ошибки, онѣ никого не шокируютъ. Оксфордъ девятнадцатаго столѣтія очень далекъ отъ Ѳивъ за 3.000 или 4.000 лѣтъ назадъ.. И, продолжалъ Кенелмъ заходя все далѣе и далѣе въ лабиринтъ своей метафизической критики,-- даже если поэтъ имѣетъ дѣло съ лицами и предметами входящими въ нашъ вседневный кругозоръ, онъ долженъ, чтобы придать имъ поэтическую прелесть, прибѣгнуть къ содѣйствію какого-нибудь моральнаго или психологическаго отдаленія. Вертеръ и Кларисса представлены современными ихъ художественному созданію и съ сохраненіемъ мельчайшихъ подробностей ихъ вымышленной реальности; но мы тотчасъ же чувствуемъ что они далеки отъ васъ по своимъ особенностямъ и своей судьбѣ. Мы знаемъ что если Вертеръ и Кларисса такъ сходны съ нами во многомъ въ чемъ мы имъ сочувствуемъ какъ друзьямъ и ближнимъ, то съ своей поэтической, идеальной стороны они такъ же далеки отъ васъ какъ еслибы жили въ вѣкъ Гомера. То же самое, вѣроятно, должно быть и въ любви. Для того чтобы любовь имѣла для насъ прелесть поэзіи, необходимо чтобъ она была любовью къ существу морально далекому отъ вашего привычнаго Я, необходимо чтобъ это существо отличалось отъ насъ качествами къ которымъ мы не могли бы никогда приблизиться, какъ бы ни былъ къ намъ близокъ ихъ обладатель, которыя не могли бы никогда слиться съ нашими качествами, такъ что въ любимомъ существѣ есть всегда нѣчто напоминающее идеалъ, тайну, "позлащенную солнцемъ вершину сливающуюся съ небесами".
Далѣе разсужденія его мало-по-малу перешли въ смутныя мечтанія. Онъ закрылъ глаза въ томъ неопредѣленномъ состояніи полусна и полубдѣнія какое иногда нападаетъ въ свѣтлый день когда лежишь на травѣ съ закрытыми глазами, и смутно ощущаешь золотой свѣтъ проникающій сквозь отяжелѣвшія вѣки, и въ этомъ свѣтѣ появляются и исчезаютъ какъ въ сновидѣніи фантастическія картины, хотя въ то же время сознаешь что это не сонъ.