-- Судьба, какъ видите, свела насъ опять, сказалъ Кенелмъ растянувшись на землѣ и сдѣлавъ знакъ Тому послѣдовать его примѣру.-- Такъ вы въ добавокъ къ поэтическому таланту обладаете и талантомъ къ живописи? Вы рисуете съ того что вы называете природой?
-- Съ того что я называю природой! Да, иногда.
-- И не убѣждаетесь ли вы рисуя, какъ и слагая стихи, въ истинѣ которую я старался внушить вамъ вопреки вашему желанію, въ томъ что природа не имѣетъ другаго разума кромѣ того который мы сами влагаемъ въ нее? Я готовъ держать пари что картина которую вы рисуете есть скорѣе попытка выразить какую-нибудь изъ вашихъ собственныхъ идей чѣмъ представить предметы такими какими они представляются другому наблюдателю. Позвольте мнѣ взглянуть.
И онъ наклонился надъ альбомомъ. Для того кто самъ не живописецъ и не знатокъ въ живописи часто трудно рѣшить принадлежитъ ли рисунокъ набросанный наскоро карандашомъ рукѣ живописца по профессіи или только любителя. Кенелмъ не былъ ни живописцемъ, ни знатокомъ, но рисунокъ менестреля показался ему произведеніемъ человѣка съ вѣрнымъ взглядомъ и пользовавшагося нѣкоторое время хорошими уроками. Но для него важно было только то что этотъ рисунокъ могъ служить подтвержденіемъ его теоріи.
-- Я правъ, воскликнулъ онъ торжествуя.-- Съ этой высоты гдѣ мы сидимъ представляется прекрасный видъ города, луговъ и рѣки, озаренныхъ свѣтомъ солнечнаго заката, который, подобно позолотѣ, соединяетъ и смягчаетъ разнородные цвѣта. Но въ вашемъ рисункѣ этого нѣтъ, а то что я въ немъ вижу для меня загадка.
-- Видъ предъ нами дѣйствительно красивъ, возразилъ менестрель,-- но передать его дѣло Торнера или Клода. Мои способности слишкомъ слабы для такого ландшафта.
-- Въ вашемъ рисункѣ я вижу только фигуру ребенка.
-- Подождите! Вонъ она стоитъ. Подождите пока я не кончилъ.
Кенелмъ напрягъ зрѣніе и увидалъ вдали одинокую фигуру маленькой дѣвочки, бросавшей вверхъ какой-то предметъ (какой именно онъ не могъ разглядѣть) и ловившей его когда онъ падалъ. Она стояла на вершинѣ плоской возвышенности и фономъ для ея одинокой фигуры служили розовыя облака окружавшія заходящее солнце. Внизу, въ смутныхъ очертаніяхъ, лежалъ большой городъ. На рисункѣ очертанія его были намѣчены только нѣсколькими смѣлыми штрихами, но красивая фигура дѣвочки была сдѣлана отчетливо. Ея одиночество было невыразимо трогательно, ея игра и глаза поднятые къ небу полны были тихаго, безмятежнаго счастія.
-- Какъ могли вы, спросилъ Кенелмъ когда менестрель кончилъ картину и поглядѣвъ на нее молча закрылъ книгу съ довольною улыбкой,-- какъ могли вы различить на такомъ разстояніи лицо дѣвочки? Какъ узнали вы что мячъ которымъ она играетъ сдѣланъ изъ цвѣтовъ? Развѣ вы ее знаете?
-- Я никогда не видалъ ее до нынѣшняго вечера, но когда я сидѣлъ здѣсь одинъ, она бродила вокругъ меня, плетя гирлянды изъ полевыхъ цвѣтовъ, которые нарвала у тѣхъ изгородей, близь большой дороги, и пѣла какую-то дѣтскую пѣсенку. Вы поймете что услышавъ ея пѣніе я заинтересовался ею и мы скоро подружились. Я узналъ отъ нея что она сирота и воспитывается у одного старика, своего дальняго родственника, который занимается какою-то мелочною торговлей и теперь живетъ въ многолюдномъ переулкѣ въ центрѣ города. Онъ очень добръ съ ней, но отъ старости и болѣзненности не можетъ выходить изъ дому и посылаетъ ее въ лѣтнія воскресенья одну поиграть въ поляхъ. У нея нѣтъ подругъ однихъ съ нею лѣтъ. Она говоритъ что ей не нравится ни одна дѣвочка въ переулкѣ и что единственная дѣвочка которая ей нравится въ школѣ выше ея по общественному положенію и имъ не позволяютъ играть вмѣстѣ. Но пока свѣтитъ солнце и цвѣтутъ цвѣты, говоритъ она, ей не нужно никакого общества.
-- Томъ, вы слышите? Такъ какъ вы останетесь въ Лоскомбѣ, отыщите эту странную дѣвочку и будьте добры къ ней ради меня.
Томъ вмѣсто отвѣта только положилъ свою широкую руку на руку Кенельма. Онъ пристально глядѣлъ на менестреля, и привлекаемый его лицомъ и голосомъ подвигался къ нему ближе и ближе.
-- Пока дѣвочка говорила со мной, продолжалъ менестрель,-- я машинально взялъ изъ руки ея гирлянды и въ разсѣянности свернулъ ихъ въ клубокъ. Она вдругъ замѣтила что я сдѣлалъ, и вмѣсто того чтобы побранить меня, чего я вполнѣ заслуживалъ, пришла въ восторгъ, рѣшивъ что я сдѣлалъ ей новую игрушку. Внѣ себя отъ радости, она бѣгала подбрасывая свой мячъ пока не остановилась на этой возвышенности. Тогда я началъ мой рисунокъ.
-- И это прелестное лицо которое вы нарисовали ея лицо?
-- Нѣтъ, только отчасти. Рисуя его я думалъ о другомъ лицѣ, но и съ тѣмъ нѣтъ сходства, такъ что это одинъ изъ тѣхъ набросковъ которые мы называемъ фантастическими головками и новое выраженіе мысли которую я выразилъ стихами предъ тѣмъ какъ увидалъ дѣвочку.
-- Не споете ли вы вамъ эти стихи?
-- Боюсь наскучить если не вамъ, то вашему пріятелю.
-- Я увѣренъ что этого не случится. Томъ, вы поете?
-- Пѣвалъ когда-то, отвѣчалъ Томъ угрюмо понуривъ голову.-- Я охотно послушалъ бы джентльмена.
-- Но стихи эти только-что сложились, и я не знаю ихъ такъ твердо чтобы пропѣть. Достаточно будетъ если я припомню ихъ настолько чтобы сказать.
Онъ помолчалъ съ минуту какъ бы припоминая, и произнесъ своимъ звучнымъ, нѣжнымъ голосомъ и съ рѣдкою изящностью фразировки, отличавшею какъ его пѣніе, такъ и декламацію, слѣдующее стихотвореніе, которому придалъ глубокій и трогательный смыслъ какого никто не найдетъ въ немъ при чтеніи:
На углу, гдѣ народъ
Вплоть до ночи снуетъ,
Продавщица-малютка стояла.
Хороша какъ весна,
Всѣмъ цвѣточки она,
Улыбаясь какъ май, предлагала.
Но народъ дѣдовой
Перемѣнной волной
Пробѣгаетъ все мимо и мимо,--
Средь мірской суеты
Увядаютъ цвѣты,
Пропадаютъ неслышно, незримо!
Для толпы дѣловой
Нуженъ блескъ золотой,
Красоту же она презираетъ.
О, малютка моя!
Поспѣшимъ же въ поля
Гдѣ привольно весна расцвѣтаетъ.
Кончивъ, стихотворецъ не опустилъ скромно глаза въ землю въ ожиданіи похвалъ, какъ часто дѣлаютъ люди читающіе свои стихи, но непритворно дорожа болѣе своимъ искусствомъ чѣмъ мнѣніемъ слушателей, прибавилъ унылымъ тономъ:
-- Я убѣждаюсь съ большимъ сожалѣніемъ что мои рисунки удачнѣе моихъ стихотвореній. Я сомнѣваюсь даже поняли ли вы (обращаясь къ Кенелму) что я хотѣлъ выразить этими стихами.
Кенелмъ.-- Томъ, вы поняли?
Томъ (шепотомъ).-- Нѣтъ.
Кенелмъ.-- Мнѣ кажется что въ образѣ дѣвушки съ цвѣтами нашъ другъ хотѣлъ представить не только поэзію вообще, но извѣстный родъ поэзіи, не принадлежащій къ моднымъ въ наше время. Но я расширяю его мысль, и въ образѣ этой дѣвочки съ цвѣтами вижу образъ естественной правды и красоты, для которой мы, живя искусственною и спѣшною жизнью многолюдныхъ улицъ, не пожертвуемъ ни одною минутой времени и ни однимъ пенни.
-- Понимайте какъ угодно, сказалъ менестрель улыбаясь и вздыхая въ одно время,-- но я выразилъ мою мысль карандашомъ вдвое лучше чѣмъ словами.
-- Почему вы такъ думаете? спросилъ Кенелмъ.
-- Образъ представляющій мою идею, поэзія ли это или что другое, стоитъ въ стихахъ на многолюдной улицѣ, въ общемъ пренебреженіи, на картинкѣ же дѣвочка находится на вершинѣ зеленаго холма, надъ большимъ городомъ разстилающимся внизу въ смутныхъ очертаніяхъ и, равнодушная къ прохожимъ и пенсамъ, играетъ полевыми цвѣтами, бросая ихъ къ небу и поднявъ глаза къ небу.
-- Прекрасно, сказалъ Кенелмъ вполголоса,-- прекрасно! Потомъ, послѣ задумчиваго молчанія, онъ прибавилъ понизивъ голосъ еще болѣе:-- Простите мнѣ мои разсужденія о бифстекѣ, но сознайтесь, я правъ говоря что то что вы называете изображеніемъ природы есть только выраженіе вашей собственной мысли.