Въ комнату вошелъ Кенелмъ. Молодые родственники были представлены, пожали руки, отступили на шагъ и оглянули другъ друга. Трудно представить контрастъ болѣе рѣзкій чѣмъ между двумя представителями новаго поколѣнія Чиллингли. И тотъ и другой почувствовали этотъ контрастъ. И тотъ и другой поняли что это контрастъ ведущій къ антагонизму и что если они встрѣтятся на одной аренѣ, то встрѣтятся какъ соперники. Вмѣстѣ съ тѣмъ каждый по какому-то таинственному инстинкту почувствовалъ уваженіе къ другому, каждый угадалъ въ другомъ силу которую не могъ оцѣнить вполнѣ вѣрно, но съ борьбѣ съ которою пришлось бы напречь всю свою силу. Такъ оглянули бы другъ друга хорошо выдрессированная гончая и полувыдрессированный бульдогъ. Зритель не могъ бы сомнѣваться которое изъ двухъ животныхъ благороднѣе, но поколебался бы за которое держать пари еслибы между ними завязалась смертельная борьба. Между тѣмъ хорошо выдрессированная гончая и полувыдрессированный бульдогъ обнюхали другъ друга учтивымъ поклономъ. Гордонъ подалъ голосъ первый.
-- Мнѣ давно хотѣлось узнать васъ лично, сказалъ онъ, придавъ своему голосу и манерамъ деликатною почтительность съ которою младшій членъ аристократической фамиліи относится къ будущему главѣ фамиліи.-- Не могу понять какъ я не видалъ васъ вчера вечеромъ у леди Боманойръ, гдѣ вы тоже были, какъ я узналъ отъ Миверса. Впрочемъ я ушелъ рано.
Миверсъ пригласилъ гостей въ столовую и усѣвшись тамъ началъ говорить безъ умолку и съ непринужденною легкостью объ интересахъ дня, о послѣднемъ скандалѣ, о послѣдней книгѣ, о военной реформѣ, о скаковой реформѣ, о критическомъ положеніи Испаніи и о дебютѣ италіянской пѣвицы. Онъ казался олицетворенною газетой, съ руководящею статьей, съ судебными отчетами, съ иностранными извѣстіями, съ хроникой придворной жизни, даже съ извѣстіями о родившихся, умершихъ и сочетавшихся бракомъ. Гордонъ время отъ времени прерывалъ потокъ его словъ короткимъ и мѣткимъ замѣчаніемъ гласившимъ объ его знакомствѣ съ предметомъ о которомъ шла рѣчь и о привычкѣ смотрѣть на занятія и стремленія человѣчества съ присвоенной себѣ высоты и сквозь синія стекла придающія зимній колоритъ лѣтнему ландшафту. Кенелмъ говорилъ мало, но слушалъ внимательно.
Разговоръ утратилъ свой легкій тонъ коснувшись одного политическаго вождя, перваго по извѣстности и положенію въ партіи къ которой Миверсъ считалъ себя -- не принадлежавшимъ, онъ принадлежалъ только себѣ -- но причисленнымъ. Миверсъ говорилъ объ этомъ вождѣ съ величайшимъ недовѣріемъ и тономъ безпощаднаго порицанія. Гордонъ согласился въ недовѣріи и порицаніи, и прибавилъ:
-- Но онъ въ силѣ, и теперь его нужно поддерживать во что бы то ни стало.
-- Да, теперь, сказалъ Миверсъ,-- нѣтъ другаго выбора. Но въ концѣ сессіи вы найдете нѣсколько умныхъ статей въ газетѣ Londoner которыя много повредятъ ему хваля его невпопадъ и усиливая страхъ его главныхъ послѣдователей, страхъ уже существующій, хотя и подавленный.
Кенелмъ вмѣшался скромнымъ тономъ и спросилъ,-- почему Гордонъ, считая этого человѣка заслуживающимъ такъ мало довѣрія и такимъ опаснымъ, думаетъ что теперь нужно поддерживать его во что бы то ни стало?
-- Потому что теперь членъ выбранный съ тѣмъ чтобы поддерживать его потерялъ бы свое мѣсто еслибы пошелъ противъ него. Сиди когда дьяволъ правитъ.
Кенелмъ.-- Когда дьяволъ правитъ, я предпочелъ бы отказаться отъ своего мѣста въ экипажѣ. Мнѣ кажется что можно принести пользу и внѣ экипажа, помогая тормозить его.
Миверсъ.-- Умно сказано, Кенелмъ. Но отложивъ въ сторону метафору, Гордонъ правъ, молодой политикъ долженъ слѣдовать за своею партіей: такой старый ветеранъ журналистъ какъ я независимѣе. Пока журналистъ бранитъ всѣхъ и каждаго, у него много читателей.
Кенелмъ не отвѣтилъ, и Гордонъ перенесъ разговоръ съ людей на дѣла. Онъ говорилъ замѣчательно умно, обнаруживая много познаній, много критическаго смысла, о нѣкоторыхъ парламентскихъ билляхъ, о ихъ недостаткахъ и объ опасности ихъ неизбѣжныхъ послѣдствій.
Кенелмъ былъ пораженъ силою этого холоднаго, яснаго ума и сознался про себя что Палата Общинъ удобное мѣсто для его развитія.
-- Но развѣ вы не были бы вынуждены поддерживать эти билли еслибы сдѣлались представителемъ Сакеборо? спросилъ Миверсъ.
-- Прежде чѣмъ я отвѣчу на вашъ вопросъ, отвѣтьте вы на мой.-- Какъ ни опасны эти билли, развѣ не необходимо чтобъ они прошли? Развѣ общественное мнѣніе не рѣшило что они должны пройти?
-- Въ этомъ не можетъ быть сомнѣнія.
-- А представитель Сакеборо не достаточно силенъ чтобъ идти противъ общественнаго мнѣнія.
-- Прогрессъ вѣка! пробормоталъ Кенелмъ угрюмо.-- Какъ вы думаете, долго ли еще продержится въ Англіи классъ джентльменовъ?
-- Кого вы называете джентльменами? Прирожденную аристократію? Gentilhommes'овъ?
-- Нѣтъ, мнѣ кажется что никакой законъ не можетъ отнять у человѣка его предковъ и что классъ людей отличающихся хорошимъ происхожденіемъ не исчезнетъ никогда. Но классъ людей хорошаго происхожденія безъ обязанностей, безъ отвѣтственности, безъ преданности странѣ и сознанія личной чести, къ которымъ обязываетъ происхожденіе, не можетъ быть полезенъ для страны. Государственные люди демократическаго исповѣданія должны были бы согласиться что къ несчастію классъ людей хорошаго происхожденія не можетъ быть уничтоженъ, онъ сохраняется, какъ сохранился до конца въ Римѣ и сохраняется во Франціи, вопреки всѣмъ стараніямъ истребить его, какъ самый опасный классъ гражданъ безъ атрибутовъ дѣлавшихъ его самымъ полезнымъ. Я говорю о томъ неклассифированномъ разрядѣ людей, составляющемъ особенность Англіи, который, образовавшись въ началѣ безъ сомнѣнія изъ gentilhommes'овъ, или людей высшаго класса, считавшихся представителями идеальной честности и правдивости, не требуетъ уже родословныхъ и акровъ земли чтобъ удостоить своего члена наименованіемъ джентльмена. И когда я слышу отъ человѣка считаемаго джентльменомъ что онъ не имѣетъ другаго выбора какъ думать одно и говорить другое, какой бы вредъ ни принесло это его странѣ, я заключаю что Прогресъ Вѣка готовится замѣнить классъ джентльменовъ какою-нибудь новою болѣе развитою породой людей.
Сказавъ это, Кенелмъ всталъ и хотѣлъ уйти, но Гордонъ схватилъ его за руку и удержалъ.
-- Милый кузенъ, если позволите называтьвасъ такъ, сказалъ онъ съ своею откровенною манерой которая очень шла къ смѣлому выраженію его лица и звучному голосу,-- я одинъ изъ тѣхъ людей которые вслѣдствіе чрезмѣрнаго отвращенія отъ сентиментальности и жеманности часто заставляютъ тѣхъ кто близко не знаетъ ихъ думать о нихъ хуже чѣмъ они заслуживаютъ. Если человѣкъ слѣдующій за своею партіей считаетъ себя вынужденнымъ поддерживить реформы которыхъ не одобряетъ и высказываетъ это откровенно въ обществѣ своихъ друзей и родственниковъ, то это еще не значитъ что этотъ человѣкъ лишенъ чувства чести, и я надѣюсь что узнавъ меня лучше вы не будете считать меня способнымъ унизить классъ джентльменовъ къ которому мы оба принадлежимъ.
-- Простите меня, я самъ былъ рѣзокъ, отвѣчалъ Кенелмъ,-- припишите это моему невѣдѣнію англійскихъ обычаевъ. Я полагалъ что если общественный дѣятель считаетъ что-нибудь вреднымъ, то не долженъ содѣйствовать этому. Я можетъ-быть ошибаюсь?
-- Несомнѣнно ошибаетесь, сказалъ Миверсъ,-- и вотъ по какой причинѣ:-- въ прежнее время въ политикѣ былъ прямой выборъ между добромъ и зломъ. Теперь это случается рѣдко. Люди высоко просвѣщенные, выбирая принять или отвергнуть мѣру навязываемую имъ мало образованными выборными корпораціями, должны взвѣсить одно зло противъ другаго: и принять мѣру вредно, и отвергнуть ее вредно, и если они останавливаются на первомъ, то какъ на меньшемъ изъ двухъ золъ.
-- Ваше опредѣленіе какъ нельзя болѣе вѣрно, сказалъ Гордонъ,-- и я довольствуюсь ннъ какъ достаточнымъ извиненіемъ того что мой кузенъ считаетъ не искреннимъ.
-- Это вѣроятно дѣйствительная жизнь, сказалъ Кенелмъ съ своею грустною улыбкой.
-- Конечно, отвѣчалъ Миверсъ.
-- Каждый день который я проживаю, вздохнулъ Кенелмъ,-- подтверждаетъ все болѣе и болѣе мое убѣжденіе что дѣйствительная жизнь есть фантасмагорія. Какъ глупо со стороны философовъ отвергать существованіе призраковъ: какими призраками должны казаться мы, живые люди, духамъ усопшихъ. "Духи мудрыхъ сидятъ въ облакахъ и смѣются надъ нами."