Лили сидѣла на травѣ подъ каштановымъ деревомъ. Бѣлая кошка, еще недавно переставшая быть котенкомъ, лежала свернувшись около нея. На колѣняхъ у нея была книга, которую она читала съ величайшимъ наслажденіемъ.
Мистрисъ Камеронъ вышла изъ дому, осмотрѣлась кругомъ и замѣтивъ дѣвушку подошла къ ней. Или она шла такъ тихо, или же Лили была такъ поглощена чтеніемъ что не замѣтила ея присутствія пока не почуяла легкаго прикосновенія руки къ своему плечу, и тогда поднявъ глаза увидала милое лицо своей тетки.
-- Ахъ, Фея, Фея, опять эта глупая книга когда тебѣ слѣдуетъ учить французскіе глаголы. Что скажетъ твой покровитель когда придетъ и увидитъ что ты потеряла такъ много времени даромъ?
-- Онъ скажетъ что феи никогда не теряютъ времени даромъ, и пожуритъ васъ за то что вы такъ говорите.
При этихъ словахъ Лили отбросила книгу, вскочила на ноги, обняла мистрисъ Камеронъ и горячо поцѣловала ее.
-- Смотрите! развѣ это значитъ терять время? Я васъ люблю, тетя. Въ такой день какъ сегодня мнѣ кажется что я люблю всѣхъ и все.
Говоря это она выпрямила свою маленькую фигурку, взглянула на голубое небо, и казалось что ея открытыя губы впивали воздухъ и солнечный свѣтъ. Потомъ она подошла къ своей дремлющей кошкѣ и стала гонять ее по лужайкѣ.
Мистрисъ Камеронъ стояла неподвижно смотря на нее увлаженными глазами. Въ эту самую минуту Кенелмъ вошелъ чрезъ садовую калитку. Онъ также остановился неподвижно устремивъ глаза на волнистыя движенія красивой феи. Она поймала свою любимицу и теперь играла съ нею помахивая своею соломенною шляпой и трепля привязанныя къ ней ленты по мягкой травѣ. Ея роскошные волосы, распустившіеся отъ движенія, падали на лицо волнистыми прядями веселый смѣхъ ея и ласковыя слова звучали для Кенелмова уха радостнѣе трели жаворонка, слаще воркованья сизой голубки.
Онъ подошелъ къ мистрисъ Камеронъ. Лили вдругъ обернулась и увидала его. Инстинктивно она поправила свое смявшееся платье, надѣла соломенную шляпу и степенно подошла къ нему когда онъ приблизился къ ея теткѣ.
-- Простите мое вторженіе, мистрисъ Камеронъ. Я долженъ передать вамъ это письмо отъ мистрисъ Брефильдъ.
Пока тетка читала письмо онъ обратился къ племянницѣ.
-- Вы обѣщали показать мнѣ картину, миссъ Мордантъ.
-- Но это было давно.
-- Слишкомъ давно для женскаго обѣщанія?
Лили казалось взвѣсила этотъ вопросъ и помедлила прежде чѣмъ отвѣтила.
-- Я покажу вамъ картину. Мнѣ кажется что до сихъ поръ я никогда еще не нарушала своего обѣщанія, но впередъ я буду осторожнѣе давать ихъ.
-- Почему такъ?
-- Потому что когда я обѣщала вамъ вы еще этого не заслужили, и это огорчило меня.
Лили подняла голову съ очаровательною величавостью я прибавила съ важностью:
-- Я была оскорблена.
-- Мистрисъ Брефильдъ очень добра, сказала мистрисъ Камеронъ,-- она зоветъ насъ обѣдать послѣзавтра. Хочешь ты пойти, Лили?
-- Я думаю тамъ будутъ все взрослые? Нѣтъ, благодарю васъ, милая тетя. Ступайте одни, я лучше останусь дома. Я могу позвать маленькую Клемми поиграть со мной. Она принесетъ своего Джюба, а Бланка очень дружна съ Джюбой, хоть и царапаетъ его.
-- Хорошо, другъ мой, къ тебѣ придетъ твоя подруга, а я пойду одна.
Кенелмъ стоялъ пораженный ужасомъ.
-- Вы не пойдете, миссъ Мордантъ? Мистрисъ Брефилъдъ будетъ очень жалѣть. И если не будетъ васъ, съ кѣмъ я тогда буду говорить? Я также какъ и вы не люблю взрослыхъ.
-- Вы будете тамъ?
-- Разумѣется.
-- А если я пойду, вы будете разговаривать со мной? Я боюсь мистера Брефильда. Онъ такъ уменъ.
-- Я спасу васъ отъ него и не скажу ни одного умнаго слова.
-- Тетя, я пойду.
При этомъ Лили сдѣлала прыжокъ и поймала Бланку, которая покорно принимая ея поцѣлуи смотрѣла съ очевиднымъ любопытствомъ на Кенелма.
Въ это время колокольчикъ въ домѣ прозвонилъ къ завтраку. Мистрисъ Камеронъ пригласила Кенелма позавтракать съ ними. Онъ чувствовалъ себя такъ же какъ долженъ былъ чувствовать Ромулъ впервые приглашенный отвѣдать амброзіи боговъ. Разумѣется завтракъ былъ не таковъ какой могъ нравиться Кенелму въ его раннюю пору въ гостиницѣ Трезвости. Но такъ или иначе въ послѣднее время онъ потерялъ аппетитъ; и въ настоящемъ случаѣ очень скромная часть скуднаго блюда фрикасе изъ цыпленка и нѣсколько вишенъ красиво уложенныхъ на виноградныхъ листьяхъ, которыя Лили для него выбрала, удовлетворили его, какъ вѣроятно очень немного амброзіи удовлетворило Ромула когда глаза его были устремлены на Гебу.
По окончаніи завтрака, пока мистрисъ Камеронъ писала отвѣтъ Эльзи, Лили провела Кенелма въ свою собственную комнату, говоря на обыкновенномъ языкѣ, въ свой boudoir, хотя онъ имѣлъ такой видъ что нельзя было подумать чтобы въ немъ было мѣсто для bouderie. Онъ былъ чрезвычайно милъ, милъ какъ мечты, не женщины, а ребенка о собственной, собственной комнатѣ какую бы онъ хотѣлъ имѣть; удивительно изященъ, прохладенъ и чистъ; съ клѣтчатыми обоями въ которыхъ клѣточки пестрѣли розами и жимолостью, птицами и бабочками; занавѣски изъ кисеи съ красивыми кисточками и лентами; маленькій шкалчикъ съ книгами, казалось хорошо подобранными, по крайней мѣрѣ судя по переплетамъ; красивый письменный столъ французской marqueterie, который судя по его свѣжему и чистому виду не зналъ тяжелой службы. Окна были отворены и гармонировали съ обоями; розы и жимолость что росли за окномъ, тихонько качаясь отъ легкаго лѣтняго вѣтерка, наполняли ароматомъ маленькую комнату. Кенелмъ подошелъ къ окну и взглянулъ на открывавшійся видъ. "Я былъ правъ", сказалъ онъ самъ себѣ; "я угадалъ." Хотя онъ говорилъ про себя тихимъ шопотомъ, Лили, слѣдившая съ изумленіемъ за его движеніями, подслушала.
-- Вы угадали. Угадали что?
-- Ничего, ничего; я такъ самъ съ собой говорилъ.
-- Скажите мнѣ что вы угадали, я требую! И фея капризно топнула своею маленькою ножкой по полу.
-- Вы требуете. Въ такомъ случаѣ я повинуюсь. Я нанялъ на короткое время квартиру по ту сторону ручья, въ Кромвель-Лоджѣ и проходя мимо я угадалъ что ваша комната въ этой части дома. Какой славный здѣсь видъ на воду! А вонъ тамъ дача Исаака Уалтона.
-- Не говорите объ Исаакѣ Уалтонѣ или я поссорюсь съ вами, какъ ссорилась со Львомъ когда онъ хотѣлъ чтобы я полюбила эту жестокую книгу.
-- Кто такое Левъ?
-- Левъ -- разумѣется мой покровитель. Я прозвала его Львомъ бывши маленькимъ ребенкомъ. Это было когда я увидала въ одной изъ его книгъ картинку гдѣ левъ играетъ съ маленькимъ ребенкомъ.
-- А! Я хорошо знаю этотъ рисунокъ, сказалъ Кеаелмъ съ легкимъ вздохомъ.-- Это снимокъ съ одной древней греческой камеи. Это не левъ играетъ съ ребенкомъ, а ребенокъ укрощаетъ льва, и Греки называли ребенка Любовь.
Эта мысль казалось превышала пониманіе Лили. Она помолчала прежде чѣмъ отвѣтила съ наивностью шестилѣтняго ребенка:
-- Теперь я вижу почему я могу укрощать Бланку, которая ни съ кѣмъ больше не другкна: я люблю Бланку. А, это напоминаетъ мнѣ... подойдите и посмотрите картину.
Она подошла къ стѣнѣ надъ письменнымъ столомъ, отдернула шелковую занавѣску съ небольшой картины въ изящной бархатной рамкѣ, и указывая на нее воскликнула съ торжествомъ:
-- Смотрите! Развѣ это не превосходно?
Кенелмъ готовился увидать ландшафтъ или группу или что бы то ни было только не то что увидѣлъ: это былъ портретъ Бланки когда она была котенкомъ.
Какъ ни мало возвышенъ былъ предметъ, въ изображеніи была мысль и изящество. Котенокъ очевидно пересталъ играть съ катушкой нитокъ что лежала между его лапами и устремилъ глаза на снигиря сѣвшаго на вѣтку гдѣ онъ могъ достать его.
-- Понимаете, сказала Лили взявъ его за руку и подведя къ тому мѣсту откуда по ея мнѣнію картина была видна при наилучшемъ освѣщеніи.-- Это первый взглядъ Бланки на птицу. Всмотритесь хорошенько въ ея лицо; не видите ли вы внезапное изумленіе, отчасти радость, отчасти страхъ? Она перестаетъ играть съ катушкой. Ея разумъ, или какъ сказалъ бы мистеръ Брефильдъ, "ея инстинктъ" впервые проснулся. Съ этой минуты Бланка перестала ужь быть котенкомъ. И нужно было самое старательное воспитаніе, о какое старательное! чтобы научить ее не умерщвлять бѣдныхъ птичекъ. Теперь она не дѣлаетъ этого, но мнѣ было столько хлопотъ съ ней.
-- Не могу сказать по совѣсти что вижу все что вы видите въ картинѣ; но мнѣ кажется она нарисована очень просто, и была безъ сомнѣнія поразительно похожа на Бланку въ раннемъ возрастѣ.
-- Такъ и было. Это былъ первый въ жизни рисунокъ что Левъ сдѣлалъ сначала карандашомъ; а когда онъ увидѣлъ какъ это мнѣ нравилось, онъ былъ такъ добръ нарисовалъ его на полотнѣ и позволилъ мнѣ сидѣть около него пока онъ рисовалъ. Потомъ онъ взялъ его съ собой и принесъ назадъ отдѣланный и въ рамкѣ, какъ вы теперь видите, въ минувшемъ маѣ мѣсяцѣ, какъ подарокъ въ день моего рожденія.
-- Вы родились въ маѣ, вмѣстѣ съ цвѣтами.
-- Лучшіе изо всѣхъ цвѣтовъ появляются прежде мая -- фіалки.
-- Но онѣ родятся въ тѣни и любятъ тѣнь. Безъ сомнѣнія, какъ дитя мая, вы любите солнце.
-- Я люблю солнце, оно никогда не слишкомъ ярко и не слишкомъ жарко для меня. Но хотя я родилась въ маѣ, я не думаю чтобъ я родилась на солнечномъ свѣтѣ. Мнѣ кажется что моему природному Я привольнѣе когда я укроюсь въ тѣни и сижу одна. Тогда я могу плакать.
Когда она застѣнчиво договорила это, выраженіе лица ея совершенно измѣнилось: дѣтская веселость исчезла; важное, задумчивое, даже грустное выраженіе появилось въ ея нѣжныхъ глазахъ и дрожащихъ губахъ.
Кенелмъ былъ такъ тронутъ что не могъ выговорить ни слова, и оба они молчали нѣсколько минутъ. Наконецъ онъ сказалъ медленно:
-- Вы говорите ваше природное Я. Значитъ вы чувствуете, какъ и я часто чувствую, что есть еще другое, можетъбыть прирожденное Я, глубоко сокрытое не только позади того Я, что мы показываемъ другимъ (это иногда бываетъ только маской), но и того Я которое мы обыкновенно принимаемъ, даже наединѣ, за наше собственное Я; внутреннее, самое внутреннее Я, о, какъ оно отличается отъ другаго и какъ рѣдко выходитъ изъ своего сокровеннаго убѣжища, заявляя свое господствующее право и затмѣвая другое Я какъ солнце затмѣваетъ звѣзды!
Заговори такъ Кенелмъ съ умнымъ свѣтскимъ человѣкомъ, въ родѣ Чиллингли Миверса или Чиллингли Гордона, они навѣрно бы его не поняли. Но съ такими людьми онъ никогда бы и не заговорилъ такимъ образомъ. Онъ смутно надѣялся что эта дѣвушка-дитя, несмотря на свои дѣтскія рѣчи, пойметъ его. И она поняла сразу.
Подойдя близко къ нему, опять кладя свою руку на его и смотря вверхъ на его склоненное лицо широко открытыми изумленными глазами, не печально уже, не и не весело:
-- Какъ вѣрно! Вы также чувствовали это? Гдѣ это самое внутренее Я -- оно такъ глубоко, глубоко, а когда оно выйдетъ, то поднимется выше, неизмѣримо выше нашего вседневнаго Я,-- гдѣ оно? Оно не ловитъ бабочекъ, оно рвется къ звѣздамъ. И потомъ, потомъ, какъ часто опять оно упадетъ внизъ! Вы это чувствовали? Это не смущаетъ васъ?
-- Очень.
-- Нѣтъ ли умныхъ книгъ объ этомъ предметѣ которыя помогли бы объяснить его?
-- Ни одна умная книга изъ того ограниченнаго запаса что я прочелъ даже не намекаетъ на это затрудненіе. Я думаю что это одинъ изъ тѣхъ неразрѣшимыхъ вопросовъ которые остаются между человѣкомъ и его Творцомъ. Умъ и душа не одно и то же, и тѣ кого мы съ вами называемъ умными людьми всегда смѣшиваютъ то и другое....
Къ счастію для всѣхъ, въ особенности для читателя -- ибо Кенелмъ вскочилъ уже на своего любимаго конька: различіе между психологіей и метафизикой, душею и умомъ, мистрисъ Камеронъ вошла въ это время въ комнату и спросила его какъ ему нравится картина.
-- Очень. Я не большой судья въ искусствѣ. Но она сразу понравилась мнѣ, и теперь когда миссъ Мордантъ объяснила мнѣ мысль живописца, я восхищаюсь еще больше.
-- Лили объясняетъ его мысль по-своему и увѣряетъ что въ выраженіи Бланки виденъ намекъ на то что она можетъ отстать отъ своихъ разрушительныхъ инстинктовъ и понять что не хорошо умерщвлять птицъ изъ одной охоты. Для добыванія пищи ей не нужно гоняться за птицами, потому что Лили заботится чтобъ она была всегда сыта. Но я думаю что Мельвиль самъ ни мало не подозрѣвалъ что указалъ на эту способность въ картинѣ.
-- Онъ долженъ былъ сдѣлать это, подозрѣвалъ онъ или нѣтъ, сказала Лили положительно; -- иначе онъ не былъ бы правдивымъ.
-- Почему не былъ бы правдивымъ? спросилъ Кенелмъ.
-- Развѣ вы не видите? Еслибъ вамъ пришлось правдиво описать характеръ ребенка, развѣ вы упомянули бы только о дурныхъ порывахъ къ какимъ склонны всѣ дѣти и не намекнули бы даже на возможность для него сдѣлаться лучше?
-- Прекрасно сказано! проговорилъ Кенелмъ.-- Несомнѣнно что еще болѣе дикія животныя чѣмъ кошка -- тигръ напримѣръ или торжествующій герой -- могутъ пріучиться жить въ самыхъ лучшихъ отношеніяхъ съ тѣми кого ихъ природный инстинктъ побуждаетъ терзать.
-- Такъ, такъ; послушайте-ка, тетя! Помните "счастливое семейство" что мы видѣли, восемь лѣтъ тому назадъ, въ Мольсвикѣ на ярмаркѣ: кошка вдвое хуже Бланки позволяла мыши кусать себя за ухо? Значитъ Левъ былъ бы не справедливъ къ Бланкѣ еслибъ онъ....
Лили остановилась и взглянула отчасти застѣнчиво, отчасти лукаво на Кенелма, и потомъ прибавила медленно и понизивъ голосъ:
-- Не намекнулъ на ея внутреннее Я.
-- Внутреннее Я! повторила мистрисъ Комерэнъ въ недоумѣніи и слегка разсмѣявшись.
Лили подвинулась ближе къ Кенелму и прошептала:
-- Вѣдь самое внутреннее Я есть самое лучшее Я!
Кенелмъ улыбнулся одобрительно. Чары Феи быстро усиливались надъ нимъ. Еслибы Лили была его сестрою, его невѣстой, женою, какъ горячо бы онъ поцѣловалъ ее! Она выразила мысль надъ которою онъ часто и глубоко задумывался про себя, и облекла ее всѣмъ очарованіемъ своего ребяческаго ума и гкенской нѣжности. Гёте сказалъ гдѣ-то, или же ему только приписываютъ это, что "въ сердцѣ каждаго человѣка есть нѣчто такое что еслибы вы знали вы бы стали ненавидѣть его". Но то что говорилъ Гёте, тѣмъ болѣе то что ему приписываютъ никогда нельзя понимать буквально. Ни одинъ обширный геній -- геній поэтъ и мыслитель въ то же время -- не можетъ быть понимаемъ такимъ образомъ. Солнце свѣтитъ на сорную кучу. Но оно не имѣетъ пристрастія къ сорной кучѣ. Оно только освѣщаетъ ее также какъ освѣщаетъ и розу. Но Кенелмъ всегда смотрѣлъ на этотъ слабый лучъ такого громаднаго свѣтила какъ Гёте съ презрѣніемъ самымъ вефилософскимъ для философа слишкомъ молодаго чтобы не считать священнымъ каждое слово такого великаго мастера. Кенелмъ полагалъ что корень всякой частной благожелательности, всякаго просвѣщеннаго движенія въ общественныхъ реформахъ лежитъ въ теоремѣ противоположной, т.-е. что въ природѣ каждаго человѣка есть нѣчто такое что, если добраться до него, очистить, отполировать и сдѣлать ясно видимымъ для глазъ, заставило бы насъ полюбить этого человѣка. И встрѣтивъ самородное невыработанное сочувствіе къ результатамъ долгой и упорной борьбы его собственнаго разумѣнія противъ ученія нѣмецкаго гиганта онъ почувствовалъ что нашелъ, правда болѣе молодую, но настолько болѣе покорную, по причинѣ своей молодости -- сестру своей мужской души.
Мысль о ея симпатіи къ его собственному странному внутреннему Я, что человѣкъ только однажды въ жизни чувствуетъ къ дочери Евы, такъ сильно охватила его что онъ не рѣшался заговорить. Онъ нѣсколько ускорилъ свой уходъ.
Пройдя позади сада къ мосту что велъ къ его квартирѣ, онъ нашелъ на противоположномъ берегу, у другаго конца моста, мистера Альджернона Сиднея Геля Джонза мирно удившаго рыбу.
-- Не хотите ли ознакомиться сегодня съ ручьемъ, сэръ? Возьмите мою удочку.
Кенелмъ вспомнилъ что Лили назвала книгу Исаака Уэлтона "жестокою", и слегка покачавъ головой пошелъ домой. Тамъ онъ сѣлъ молча у окна и смотрѣлъ на зеленую лужайку и густую иву и бѣлую стѣну сквозившую въ деревьяхъ, какъ смотрѣлъ наканунѣ.
-- А, прошепталъ онъ наконецъ,-- если, какъ я всегда думалъ, человѣкъ лишь изрядно хорошій дѣлаетъ безсознательное добро самымъ процессомъ своей жизни, если онъ не можетъ пройти отъ колыбели до могилы не обронивъ на своемъ пути сѣменъ силы, плодородія и красоты, какъ беззаботный вихрь или перелетная птица оставляютъ позади себя дубъ и хлѣбный колосъ или цвѣтокъ, о! если это такъ, то какъ должно удесятериться это добро если человѣкъ найдетъ болѣе кроткаго и чистаго двойника своего существа въ томъ таинственномъ, необъяснимомъ единеніи что и Шекспиръ и простой поденщикъ согласно называютъ любовью; чего никогда не признавалъ Ньютонъ и что Декартъ (единственный соперникъ его въ царствѣ мысли строгой и въ то же время изобилующей воображеніемъ) ограничивалъ связью съ ранними воспоминаніями, объясняя что онъ любитъ косыхъ женщинъ потому что когда онъ былъ мальчикомъ, одна дѣвочка съ этимъ недостаткомъ косила на него глаза по другую сторону забора въ саду его отца! Ахъ, чѣмъ бы ни было это единеніе между мущиной и женщиной, если это дѣйствительная любовь, дѣйствительная связь соединяющая внутреннѣйшія и лучшія Я обоихъ, то мы ежедневно, ежечасно и и ежеминутно должны благословлять Творца что онъ сдѣлалъ столь легкою возможность быть счастливымъ и добрымъ!