На слѣдующій день, рано утромъ, Кенелмъ посѣтилъ Тома въ домѣ его дяди. Это былъ удобный, красивый домъ, говорившій о достаткѣ владѣльца. Самъ ветеринаръ былъ человѣкъ умный и повидимому болѣе образованный чѣмъ того требовало его ремесло. Бездѣтный вдовецъ лѣтъ шестидесяти или семидесяти, онъ жилъ съ сестрой, старою дѣвушкой. Они очевидно были очень привязаны къ Тому и радовались мысли что онъ останется съ ними. Самъ Томъ имѣлъ скорѣе печальный нежели пасмурный видъ, и лицо его просіяло при первомъ взглядѣ на Кенелма. Этотъ чудакъ старался быть любезнымъ въ разговорѣ со стариками и насколько могъ болѣе похожимъ на другихъ людей. Уходя онъ просилъ Тома придти къ нему въ гостиницу въ половинѣ перваго и провести день съ нимъ и съ менестрелемъ. Возвратясь въ гостиницу Золотаго Агнца, онъ сталъ ждать своего перваго гостя, менестреля.
Служитель музъ явился ровно въ двѣнадцать часовъ. Выраженіе его лица не было такъ ясно и весело какъ обыкновенно. Кенелмъ не упомянулъ о сценѣ которой былъ свидѣтелемъ, и его гость не подозрѣвалъ что Кенелмъ видѣлъ ее и что отъ него исходилъ предостерегающій голосъ.
Кенелмъ.-- Я просилъ моего друга Тома Боульза придти немного позже; я бы желалъ чтобы вы были полезны ему, и хочу сказать вамъ какъ...
Менестрель.-- Скажите, сдѣлайте милость.
Кенелмъ.-- Вы знаете что я не поэтъ и не особенно уважаю стихосложеніе какъ искусство только.
Менестрель.-- И я также.
Кенелмъ.-- Но я глубоко уважаю поэзію какъ проповѣдь. Я почувствовалъ это уваженіе къ вамъ когда вы рисовали и говорили поученіе вчера вечеромъ, и запечатлѣли въ моемъ сердцѣ -- надѣюсь навсегда пока оно бьется -- образъ ребенка на горѣ освѣщенной солнцемъ, высоко надъ жилищами людей, бросающаго мячъ изъ цвѣтовъ къ небу, съ глазами устремленными на небо.
Лицо пѣвца покрылось густымъ румянцемъ и губы его дрожали; онъ былъ очень чувствителенъ къ похваламъ -- большинство пѣвцовъ таковы.
Кенелмъ продолжалъ:
-- Я былъ воспитанъ въ реалистической школѣ, и я не доволенъ реализмомъ, ибо въ реализмѣ какъ школѣ нѣтъ истины. Онъ заключаетъ въ себѣ только часть истины, самую холодную и жесткую часть; а кто говоритъ только одну часть истины, скрывая остальныя, тотъ говоритъ ложь.
Менестрель (лукаво).-- Значитъ критикъ который сказалъ маѣ: "воспѣвайте бифетекъ, такъ какъ аппетитъ къ ѣдѣ есть дѣйствительная потребность вседневной жизни, и не пойте объ искусствѣ, о славѣ и любви, ибо во вседневной жизни человѣкъ можетъ обойтись безъ такихъ понятій" -- говорилъ ложь?
Кенелмъ.-- Благодарю васъ за этотъ упрекъ. Я покоряюсь ему. Несомнѣнно я говорилъ ложъ, то-есть если давалъ совѣтъ совершенно серіозно; если же не серіозно, то....
Менестрель.-- Вы оклеветали себя.
Кенелмъ.-- Почти такъ. Я пустился въ свои странствія чтобъ избѣжать притворствъ, и начинаю замѣчать что я самъ притворщикъ по преимуществу. Но я внезапно встрѣтилъ васъ какъ мальчикъ которому наскучилъ синтаксисъ и дроби встрѣчаетъ веселую поэму или книгу съ картинками, и чувствуетъ что умъ его проясняется. Я многимъ обязанъ вамъ; вы сдѣлали мнѣ бездну добра.
-- Я не могу понять какимъ образомъ.
-- Можетъ-быть такъ, но вы показали мнѣ какъ самый реализмъ природы получаетъ краски и жизнь и душу когда смотришь на него съ идеальной или поэтической стороны. Не самыя тѣ слова что вы говорите или поете сдѣлали мнѣ добро, но они пробудили во мнѣ новый рядъ мыслей. Лучшій учитель тотъ кто болѣе наводитъ на мысль чѣмъ передаетъ ее догматически, и возбуждаетъ въ своихъ слушателяхъ желаніе учиться. Вотъ почему, какого бы ни было достоинство вашихъ пѣсень въ глазахъ критики, я съ удовольствіемъ вспоминаю что вы хотѣли бы прожить всю жизнь распѣвая.
-- Простите меня; вы забыли что я прибавилъ "еслибы круглый годъ было лѣто и человѣкъ вѣчно былъ молодъ".
-- Я не забылъ этого. Но если лѣто и молодость пройдутъ для васъ, вы оставите и молодость и лѣто на своемъ пути, въ сердцахъ которыя простая дѣйствительность дѣлала бы вѣчно старыми, считающими свои медленныя біенія подъ сумрачнымъ небомъ безъ солнца и звѣздъ. Подумайте какъ прекрасно призваніе пѣвца приводить вашу жизнь въ соотвѣтствіе съ вашими пѣснями и бросать ваши цвѣты къ небу, какъ дѣлалъ вашъ ребенокъ, устремляя глаза въ небо. Подумайте лишь объ этомъ когда будете говорить съ моимъ грустнымъ другомъ и вы сдѣлаете ему добро, какъ сдѣлали мнѣ, не будучи въ состояніи отгадать какимъ образомъ искатель прекраснаго, подобный вамъ, увлекаетъ насъ за собой на своемъ пути, такъ что и мы начинаемъ искать прекрасное и видимъ его въ полевыхъ цвѣтахъ которыхъ не замѣчали до тѣхъ поръ.
Въ это время Томъ вошелъ въ маленькую усыпанную пескомъ комнату гдѣ происходилъ этотъ разговоръ, и всѣ трое вышли вмѣстѣ, избравъ кратчайшій путь изъ города въ поля и лѣса.